Дом-сказка. ч. 5

9
Воскресенье 21 ноября 1937
Ленинград
Утро

Автобус подошел к остановке на углу улицы Дзержинского и Загородного проспекта. Несколько мужчин поспешили к выходу, не замечая девушку небольшого роста, и сбили бы с ног, не посторонись она вовремя. Они и друг друга запросто могли посбивать, так оказались чем-то возбуждены. Девушка пропустила их и вышла следом. Пока она ждала автобуса, замерзла, ехала недолго, успела  самую малость  согреться, а тут опять холодный ветер напомнил о скорой зиме.

Мужчины перешли проспект и направились в сторону  ипподрома. Маша повернула направо, пошла быстрым шагом. Около вокзала царили оживление и суета, но не такие, как бывают летом, когда всем по воскресеньям  хочется подальше за город. Лучшая подруга Анна звала ее поехать вдвоем в этот или следующий выходной в Детское Село, пойти в музей. «Машка, пойми ты, народу сейчас там мало, посмотрим  дворец. А ты видела  Янтарную комнату? Мы еще в парке погуляем. Володьку я оставлю на бабушку, она сама просит слезно, давай?!» - она уже предлагала это не раз. Наверняка хотела обсудить какую-нибудь назревшую очередную семейную проблему, а парки и музеи служили предлогом.
Анна и Маша дружили со школы. Обе оказались в Ленинграде в двадцать четвертом году, обеим было по десять лет. Когда приходят две новенькие в один класс, то тут волей-неволей подружишься. Анна выглядела всегда ростом выше, крупнее, решительнее. Так сложилось, что она оказалась в роли старшей. После школы обе пошли учиться дальше: Анна – в Технологический, а Маша поначалу – в Университет на иностранные языки, но ненадолго. Откуда-то появился некий земляк, знавший их в прошлом, не поленился обойти все места, где учились ее братья и она, сообщил об истинном социальном происхождении, после чего их и повыгоняли с треском. Маша тогда сразу поступила в техникум, закончила и теперь работала в конструкторском бюро. Братья разъехались по другим городам.

Анна  в двадцать лет вышла замуж. Это случилось  достаточно неожиданно. Все сразу изменилось. Муж - старше ее почти на десять лет, уже вполне успешный адвокат, человек умнейший, оригинал, с чудачествами,  всеми обожаемый. После замужества Анна оказалась в большой квартире на набережной Фонтанки у самой Невы. В первый раз, когда она вошла туда, почувствовала неведомую доселе робость. В доме еще жили его мать - зубной врач, бабушка, домработница. Прошло  совсем немного времени, и главной фигурой в доме стала Анна. Все при этом  чувствовали себя  замечательно. А когда она родила сына, то ее можно было просто короновать.

А Маша Данилович приехала в Ленинград  после смерти мамы. Их было вначале семеро сестер и братьев, двое умерли совсем маленькими, еще один брат погиб подростком в Гражданскую войну.  У мамы очень давно  начались проблемы с сердцем, но она долго справлялась, поднимала детей, а потом как-то вдруг слегла и умерла. В то время самая старшая сестра Рива взяла на себя заботы  о самой младшей, перевезла Машу  к себе в Ленинград. Остальные уже стали вполне самостоятельными.  Отец  же, когда овдовел, сильно изменился, ушел в религию, работал сапожником, потому что это всегда ему нравилось, женился снова и переехал жить в Орловскую область. С детьми поддерживал связь: они к нему приезжали, а он никуда уже не ездил. А когда-то слыл человеком известным, сильным в торговых делах. Маша об этом узнала от сестры, потому что сама помнить  не могла.
 
Она так и жила с сестрой, у которой семьи своей не было. Их комната находилась на улице Плеханова возле Демидова переулка. Обе работали. Старшая уставала, у нее в последнее время иногда появлялась одышка. Машу пугало, что она с каждым годом все больше напоминала мать.

 «Разве можно верить пустым словам балерины?»

Маша перешла по мосту  Введенский канал, направилась к Рузовской.

 «Разве можно верить пустым словам балерины?» - все так же проговаривала она известную запоминалку этих улиц, а зубы начинали стучать от холода, потому что утром поспешила и оделась не по погоде. Она уже пересекала Можайскую улицу.

 «Разве можно верить пустым словам балерины?» - она чуть не плакала от обиды, и шла к Верейской.

На одной из этих частоколом посаженных улиц (а потому так трудно правильно запомнить  их порядок)  жила приятельница  Тамара, с которой Маша вместе когда-то поступала в Университет. Тамара должна была его скоро заканчивать. Через нее Маша познакомилась с  компанией студентов Консерватории. С ними оказалось интересно, легко. Маша с рождения  оказалась не просто музыкальна, а умела необыкновенно чутко все слышать. Учиться музыке не пришлось совсем, не в те годы она  росла. Зато стала необходима этим ребятам,  которые не смели нигде ничего исполнить, минуя Машу. Она прослушивала всех, говорила лишь «да» или «нет», и ее мнение для них становилось едва ли не решающим. Не более, чем такой вердикт,  а подробнее – извольте обращаться к специалистам. Один остряк называл ее «Наша Машка-коллегия присяжных». И если кто пытался выйти на публику с чем-либо, не получив Машиного «да», бывал нередко посрамлен.
Проводить время с этой компанией всегда интересно, но не следовало слишком уж приближаться к ним. Маша помнила про необходимость некоторой дистанции. А хуже всего оказалась их необязательность, причем все отличались этим почти в равной мере. Пообещать и не сделать - становилось чем-то самым обычным, они даже не понимали, отчего на это другие обижались.  Машин отец в прежние времена  был деловым человеком, когда-то весьма уважаемым. На памяти младших детей больших успехов не наблюдалось, но старшие помнили солидный дом. Маша, самая молодая в семье, помнила  только скитания по Украине и голодный год в Крыму. Но отец успел объяснить, что означает данное слово. Когда-то его слово заменяло подпись.

 «Разве можно верить пустым словам балерины?». Она уже свернула на Подольскую, где и жила Тамара.
 
Это была последняя надежда получить билет на сегодняшний концерт в Филармонии. Ей обещали сразу несколько человек, потом они же заверяли, что обо всем помнят. Она и успокоилась. В последние дни выяснилось, что двое напрочь забыли, один передумал идти сам, поэтому даже не попытался купить для нее. Последняя надежда возлагалась на Веру-флейтистку, которая сообщила, что если достанет билет, то оставит у Тамары.  Но она  не обещала.
«Неужели наступят времена, когда у всех будет телефон?» - думала Маша, заходя в парадную нужного дома. Телефон, конечно же, стоял только у Анны. Остальным приходилось звонить с работы и на работу, а это всегда так неудобно.

Как она и думала, визит к Тамаре оказался совершенно бесполезным, если не брать в счет горячий  чай с вареньем и бубликом. Никакого билета Вера для нее не оставила.
Маша посидела в тепле, отогрелась и ушла. Она даже не расстроилась. «Ну, нет билета, жизнь не кончается, все равно пойду и попаду!». Она вдруг поняла, что вовсе не уговаривает сама себя, а знает это наверняка. Значит, нужно приготовиться. До вечера времени оставалось достаточно. 





10
Воскресенье 21 ноября 1937
Ленинград 
Вечер

Гриша вышел на лестничную площадку и долго начищал ботинки. Вернулся, держа их бережно двумя пальцами и любуясь своей работой. Ольга Петровна увидела его в коридоре и невольно улыбнулась. После этого Гриша долго отмывал руки на кухне, а затем  исчез в своей комнате. Через некоторое время Григорий Ильич появился оттуда и предстал перед соседями в новом костюме. Павел Иванович придирчиво осмотрел его,  поворачивая во все стороны, велел надеть ботинки, обошел снова вокруг, задумался и произнес:

 -Даа. Хорошоо! Можно так.

Ольга Петровна тоже кивнула с одобрением. Грише это было важно. Он им доверял.  Поблагодарив соседей, Гриша надел пальто, кепку и попрощался. Он вышел из дома гораздо раньше, чем требовалось, очень  боялся опоздать, да к тому же трамваи ходили в такой час реже. А еще второй билет, оставалось  и эту проблему решить. Избавиться от него - не столь уж сложная задача. Однако же Гриша прекрасно понимал: нарушить волю Николая Сергеевича даже в мелочах  он не имеет права. Накопился и так груз того, что действительно не в его силах, и нельзя, ссылаясь на это, продолжать предавать.  Гриша шел аккуратно, чтобы ненароком не замараться. Трамвая долго ждать не потребовалось. Уже  за полчаса до начала он вышел на остановке у Думской башни и медленно зашагал по улице... Лассаля (!) Он даже не поленился, поглядел на табличку, да, именно  так теперь звалась бывшая Михайловская.  Ревнивая  привязанность к старым именам улиц перешла к нему от Георгия Ивановича.
 
 Почти от самого проспекта уже  начинали  спрашивать, нет ли у кого-нибудь лишнего билета.  Гриша медленно шел дальше. Вдруг он  почувствовал на себе  чей-то взгляд, но не сразу понял, кто же это. Освещенная ярким уличным фонарем, впереди стояла девушка небольшого роста, еще довольно далеко. Она стояла и смотрела на него. Он шел к ней, немного ускоряя шаг. Она не отводила от него удивленный взгляд карих глаз.

Маша заметила его сразу, как только он повернул с проспекта на улицу. Молодой человек спокойным шагом шел навстречу. Она сразу догадалась, что заметила его вовсе не случайно.  У него наверняка есть билет, это просто читалось на его лице, причем ее билет. Она смотрела на него, а он подходил к ней все ближе. Она встретила его взгляд, и он невольно улыбнулся. Они теперь стояли друг перед другом. Маша зачем-то спросила:

- Извините, нет ли у вас лишнего...?
- Есть.
- Сколько я вам должна?
- Нисколько. Я не покупал их.
- Но я так не могу, поймите.
- Тогда позвольте мне вас пригласить.

Какой у него был голос, мягкий, теплый, и как он говорил! Хотелось слушать его еще и еще.
 
- Спасибо, но все же...
- Извините, я должен представиться. Меня зовут Григорий. Я приглашаю вас.
 
Гриша слышал сам себя и не понимал, что происходит. Он ли это? Вдруг его голосом довольно уверенно и убедительно заговорил какой-то человек, он знакомится с девушкой, причем несколько церемонно. Наверно то же самое чувствует бабочка, вылетая из куколки, самое  себя не узнавая. А еще он вспомнил Николая Сергеевича и снова мысленно поблагодарил.

- Спасибо. А я - Маша. - она подняла снова на него свои удивительные глаза, улыбнулась, и Гриша чуть не забыл, зачем  они оказались  здесь.

Вместе они направились к главному входу. 
Из гардероба все так же вдвоем вышли молча  на широкую лестницу, медленно по ней поднялись, приостановившись у входа в зал. Гриша взял программку и вручил ей. Маша украдкой рассматривала молодого человека. Худощавый, подтянутый, ростом выше ее, что немудрено, никакой не красавец, черты лица правильные, шатен, глаза усталые. Ей хотелось снова слышать его голос, почему он уже минуты две молчит?

- А где наши места?
- В партере, четырнадцатый ряд, а места — восьмое и девятое.
- А как же вам удалось их достать?

Маша заметила, как в глазах его на мгновение будто  туча закрыла свет.

- Это, — он остановился. – Это, - снова задумался, - подарок, для нас.
- Для вас, скорее всего.

Он смотрел на нее серьезно.

- Нет, для нас с вами. Я потом попробую объяснить.

Она смотрела на него и не могла не поверить.

- Молодые люди, а не пройти ли вам в зал? — раздался чей-то голос рядом.

 Они сообразили, что стоят в дверях, и вошли в ярко освещенный великолепный зал. Белые колонны  выстроились  по сторонам и приветствовали их, словно гвардейцы  королевскую чету. Люстры салютовали  радужной россыпью хрусталя.  Они прошли и сели на свои места. Публика наполняла зал. Гриша заметил много усталых  лиц. Он теперь хорошо отличал тех, у кого были бессонные ночи.

- Григорий, скажите, кто же вам, простите, нам сделал такой подарок?
- Мы работали с ним. Это мой учитель. Он знал, что не сможет уже прийти, а я пообещал ему быть сегодня вдвоем.

У Маши мелькнула догадка:

- Его  ...?
- Да.

Проходившие мимо люди останавливали на них взгляд на мгновение и шли дальше. Маша заметила такие взгляды на себе, Гриша тоже почувствовал себя неуютно от этого. Вспомнил, как Николай Сергеевич проронил, что у них с Евгенией Арнольдовной  всегда именно эти места. Стало нехорошо, но  Маша выручила  его.

- Простите, Григорий. Сюда все время смотрят, мне неудобно оставаться.
- Вы правы, Маша. Лучше нам подняться на хоры, пока там не заняли.

Они поднялись и ушли наверх. Там встали возле колонны. Маша слегка приложила немного горевшую щеку к прохладе  белого мрамора. 

Вышел оркестр, музыканты неспешно расселись, гобой дал сигнал, и понесся  усиливаясь волнующий хаос настройки.  Зал был заполнен.

Приятели-музыканты уверяли Машу, что всегда  чувствуют зал, публику. Она относилась к этому с недоверием. А сейчас она сама чувствовала в собравшихся такое напряжение, что от него больше обычного дрожали огни в люстрах,  и будто накопился такой электрический  заряд, что разрешиться cмог бы только  молнией и громом.  По залу пробежал гул, когда в ложу гостей, сутулясь и  здороваясь со всеми, прошел Автор. С ним находилось еще несколько человек.
В зале наступила тишина. После того, как произнесены были необходимые слова, оркестранты встали, и медленно вошел Дирижер, необычайно высокий, худой,  старше Гриши, но все равно молодой человек. У него - строгий взгляд и уверенная поступь. Покуда он подходил к дирижерскому пульту, в зале воцарилась полная тишина. Григорий догадался, что видел его когда-то в детстве, но где точно, не вспомнил.

Дирижер посмотрел в зал, медленно поклонился, повернулся к оркестру и раскрыл партитуру.

Гриша чувствовал волнение всех вокруг: музыкантов оркестра на сцене, Автора, который спрятался далеко и не был ему виден, сидевших в зале и стоявших вокруг. Только Дирижер оставался спокоен, медленно поднял руки, чуть улыбнулся одними губами, и Симфония началась.

Первая часть открывалась мощным звучанием струнных. Главная тема входила уверенно, поражая и не терпя возражений. Но только в первых тактах, а потом – будто ничего. Фраза возникала вновь и вновь, звучала иначе, меняла характер, оборачивалась своей противоположностью. То же и с побочной темой, что обманчиво показалась вначале робкой, но она же преобразилась в совсем иную, даже сделалась устрашающей в низких валторнах. Гриша терялся не понимая. Музыка переворачивала вверх дном все, что прежде казалось привычным и доселе оставалось ясным.  Он был подхвачен этим ритмом, уже не пытался понять, однако в какой-то момент  услышал знакомое, обращенное к нему. Гриша вдруг в музыке  узнал себя самого в тот день, когда шел под дождем по набережной Фонтанки, и отчаяние сменялось надеждой, серая вода в реке угрожающе поднималась и уходила, а ненастье вдруг уступило солнцу. Эта музыка оказалась - для него и о нем, еще не понимающем, как же осилить свой путь в этом мире.

После краткой паузы начиналась вторая часть. Размер – три четверти. Гриша услышал какой-то дьявольский вальс, несший в себе тайный смысл, он увлекал, кружил, уводя за собой. Грише вспомнился известный портрет Мейерхольда в профиль, где глаз страшно смотрит почти на вас, рука  делает странный жест, на голове – цилиндр. Вроде бы шутовство какое-то, но мороз пробирает. А сейчас будто он перед глазами, этакий Ганс-крысолов, и уводит всех под эту музыку. В кружении перестаешь понимать, где ты, где верх и где низ, только одно движение остается. И вдруг все стихло, исчез куда-то шут. Где оказались уведенные им? Закончилась вторая часть.

Пауза длилась чуть дольше. Дирижер на пару секунд склонил голову. Гриша  уловил, что сейчас даже он не скрывает волнения, а это могло лишь означать наступление самого главного. Третья часть начиналась осторожно, будто медленно расходились в небе облака и  рассеивался туман, постепенно открывая  взору вершину некоей священной горы. Туман все отходил, и перед глазами  она представала во всем величии, от вершины исходил свет. На нее предстояло взойти, но было даже страшно помыслить об этом. Ясно стало, что одолевшему дано будет постичь  САМОЕ ВАЖНОЕ. И начинался подъем,  и чем дальше, тем труднее давался каждый шаг, но все равно нужно было идти. Гора покорялась, но какой ценой! А впереди оставался самый трудный отрезок пути. Собравшись с силами, решительно пошел на последний подъем, еще выше, еще, силы покидали, нет, не дойти. Остановился, переводя дыхание. Вершина – вот она. Свет ее зовет, но никак не сделать эти последние шаги. Упал и нет сил подняться снова.  Вдруг, будто кто-то повис на руке и без того обессилевшей. Гобой начал мелодию, жалобную, просящую. Не сейчас бы это, стряхнуть, избавиться, нет же сил на подъем! Но мелодия вернулась с другой стороны, это уже звучал кларнет. Нужно как-то уйти, однако теперь еще и флейта снова повторяла ее. Значит, подниматься приходилось с этим.  Собрав последние силы, дыша сильно и глубоко, встал, пошел.  Еще шаг, еще, еще, последний, руки вцепились в вершину, рывок вверх... Потемнело в глазах.

Вдруг наступила полная тишина. Дыхание остановилось, сердце не билось. После этой паузы (короткой или длинной?) оркестр вдруг ожил в тремоло, и та же, показавшаяся  прежде жалобной  мелодия преобразилась, струнные  сильно выдохнули ее, значит, это и оказалось САМЫМ ВАЖНЫМ.
 
Можно начинать спуск.  Он шел легче. Обернулся назад, и ему снова было позволено увидеть покинутую вершину, теперь ее свет стал понятен. Завершая, арфа медленно в последний раз  повторила все ту же мелодию.

Гриша сверху видел лица музыкантов и сидевшую за арфой женщину удивительной красоты в строгом платье, волосы опускались до плеч. Музыка вела ее руки, они только брали струны. Едва слышно  скрипки бережно сопровождали ее. Завершая свою тему, она вдруг ясно поняла: родится второй сын, потом грядет в ближайшие годы что-то очень страшное, но у них будет все хорошо, и ее семья выживет.
Арфа замолчала, и снова струнные закрыли  вершину облаками.

Пора было возвращаться.  Гриша крепко держал  в руке маленькую ладонь Маши, она чувствовала его рядом и не понимала, как  могло вообще случиться иначе.

Четвертая часть грянула сразу. Это был то стремительный, то плавный  переход снова в этот мир, который либо сам изменился, либо мы возвращались уже другими. Заново узнавали все: что казалось знакомым прежде, оказывалось иным теперь.  Делались остановки в пути, чтобы рассмотреть, обдумать, удивиться вновь.  А в завершение взгляд охватывал все разом, трубы звали, а от грома литавр  будто отлетало все лишнее, клочьями летели в стороны обрывки кумача, раскалывались на куски и разлетались гипсовые истуканы. Уйдет все это, будет жизнь!

Дирижер опустил руки. Через мгновение зал взорвался, люди стояли, аплодировали очень долго. Не отпускали оркестр и Дирижера. Автор выходил на сцену несколько раз, стеснительно кланялся. Люди плакали и не скрывали этого. Они ничего не хотели сегодня скрывать друг от друга. То, что творилось вне стен зала, здесь не имело силы, так верилось им в тот вечер.

Дирижер только чувствовал смертельную усталость, он уже с трудом стоял на сцене, силы покидали.  Он еще не мог знать в тот момент, что Симфонию эту будет исполнять всегда и везде еще очень много лет,  дома и по всему миру, пытаясь сделать невозможное: постичь и передать во всей безмерной глубине то послание, что оставлено этим скромным смущенным молодым человеком, гением, пророком.


После концерта народ выходил из зала. К этому часу подморозило, посыпал легкий снежок. Они вышли вместе на улицу, еще молчали, направились в сквер на площади.  Маша улыбнулась, протянула Грише руки, он взял их. Его ладони сразу согрели.
Она заговорила первой.

- Спасибо, Гриша.  Что же это было?
- Сам не понимаю. За что мне  спасибо? Я вас благодарить должен.
- Гриша, мы были там вместе, зачем продолжать на «вы», если только не возражае-те?
- Конечно же не возражаю.

  Они обошли сквер.  Клумбу в середине занесло тонким слоем первого снега. Маша задумалась и спросила, глядя на этот круг:

- Тебе не кажется, что здесь как-то пусто?
- Я не знаю. А что должно быть?  Здесь летом цветы посадят.
- Гриша, расскажи о себе. Странно, чувствую, что я уже тебя знаю, а о тебе – ничего.
- Расскажу, но потом  хочу о тебе все узнать. А где ты живешь?
- На Плеханова.
- Разреши мне проводить тебя.
- Разрешаю. Рассказывай.

Они  пошли. Очень медленно. Гриша рассказывал, Маша рассказывала. Они задержались у Казанского собора. Спрятались среди колонн, где не оказалось никого, смотрели друг на друга, Гриша снова держал ее руки. Вдруг отпустил их, обнял ее, и они поцеловались. Еще какое-то время кружили рядом по улицам, вдоль канала, дошли до Банковского моста, и там снова стояли, обнявшись, и никого вокруг не было, только фонари светили слабо. Потом Гриша проводил ее до дома. Они постояли у ее парадной. Маша спросила тогда, где же он живет и испугалась, что Гриша не успеет на последний трамвай. Они назначили встретиться через два дня, обменялись номерами рабочих телефонов.

Гриша понял, что мир изменился. В нем была Маша, а потом — остальное. Все, что находилось рядом с ней, оказывалось прекрасным. Как, например, прекрасна  эта улица Плеханова! Нет, не Казанская, а именно Плеханова. Он помнил, как Маша произносила это название  с таким нежным придыханием. Та колонна, у которой они стояли и целовались, смотрелась краше остальных колонн. Оказалось, что и Банковский мостик - лучший в мире. В детстве он помнил, как любил перелистывать у Курганцевых  старый альбом  «Венецiя». Там  он подолгу каждый раз рассматривал «Мостъ Рiальто». Сегодня оказалось, что он все же проигрывает нашему. Грише предстояло еще добраться домой.

А Маша вернулась и долго не могла понять, что же сегодня произошло. Это был такой длинный день! Причем она утром, и она сейчас, – это просто две разные Маши. Гриша изменил все. Она посмотрела на часы. Каких-то четыре часа назад его не существовало, а сейчас был только ОН, а остальное – вокруг него, ближе или дальше. Они встретятся через два дня, ей даже страшно стало, как это еще не скоро. Как прожить эти два дня? У него дежурство. Ему хорошо, в работе время быстрее пролетает. Ей бы поговорить с Анной, но спешить не следовало. А он работает в больнице имени  Карла Маркса, хирург. Маша знала достаточно отвлеченно, что существует такая порода людей, но не думала, что придется встретить. В ее глазах даже Карл Маркс сегодня приобрел иные черты, в нем она впервые разглядела  что-то человеческое.


продолжение http://www.proza.ru/2014/07/05/1268


Рецензии
Замечательно! Нет слов описать впечатление от Вашего пересказа, от Пятой симфонии Шостаковича, господи, постите меня, вконец запуталась. Очень понравилось. Вы сумели словами передать музыку и настроение.
Ваша

Светлана Лось   13.07.2016 04:23     Заявить о нарушении
Странным образом эта столь трудная ключевая глава написалась буквально с первого раза, сам не ожидал. И практически не вносил исправлений.
Я буду ждать Вашего вердикта.
Всего Вам самого доброго,

Сергей Левин 2   13.07.2016 07:15   Заявить о нарушении
В который раз читаю и слышу музыку.Спасибо,Сергей!

Майя Уздина   13.07.2016 19:03   Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.