Поступок

Когда-то нам досталось сокровище. Это я теперь понимаю, а в тот день запомнилась тяжесть журналов в виде перетянутых веревками пачек. Мы с папой приехали  туда утром, долго сидели и пили чай с хозяйкой, слушали ее жалобы на болячки, на соседей по коммуналке, на старость.  Она все время спрашивала, помню ли я, как ее сестра называла меня, еще маленького. Это раздражало. Мне было уже лет, примерно, двенадцать, все раздражало, но я старался терпеть.

- Помнишь, Сережа, ты ведь кто? Мировой...?
- Парень, - мычал я в ответ, отводя глаза, украдкой смотрел на отца, он все понимал, взглядом велел вести себя спокойно.

И я смотрел в окно. А окно ее комнатки выходило на Исаакиевский собор с той его стороны, где на колоннах осталось больше всего отметин от снарядов. Снег шел с утра и набирал силу.

Старушка жила  одна. А до этого всю жизнь прожила с сестрой, которая сравнительно недавно умерла. Сестры были подругами моей бабушки с юной поры. Они назывались у нас "докторшами". Старшая была терапевтом, а младшая проработала всю жизнь в лаборатории. Обе никогда не выходили замуж. Когда я был маленьким, с бабушкой и реже с родителями мы гостили у них часто. Сестры радовались нашему появлению, вертелись вокруг меня, что-нибудь рассказывали, играли со мной, читали. Мне, маленькому, это нравилось, к "докторшам" сходить не нужно было уговаривать, хотя в какой-то момент "мировой парень" стал смущать, а они этого не понимали. Потом умерла моя бабушка, а через несколько лет - старшая из сестер. Папа старался навещать,  помогать, и с мамой вместе бывали, меня норовили с собой брать, а мне уже не хотелось.

Я думал, что "докторши" всю свою жизнь провели неразлучно вдвоем, и оказалось, что это не совсем так. Бывали долгие перерывы.  Точнее, была долгая разлука, потому что у старшей сестры случилась тюрьма, война,  ссылка. Последнее, может, не считается, просто должна была жить там, где предписано. А когда все это закончилось, они снова оказались наконец-то вдвоем и неразлучно. Многое я узнал о них уже потом.  Не слишком подробно по годам, спросить некого. А тогда запоминались обрывки разговоров, в oсновном, о пустяках житейских, какие-то истории.

Помню, как родители поведали им, что каждое лето встречаем там, где проводим отпуск, Анастасию Цветаеву. А старшая сестра познакомилась с ней еще очень давно, они то ли срок отбывали вместе, то ли ссылку, а, может быть, и то, и другое, если такое возможно. Она просила при случае привет ей передать. Привет мы не передали, потому что подойти сочли неприличным.  Мне запомнилась Анастасия Ивановна своим обликом: худая, строгий взгляд, всегда с посохом, ходила быстро. Одевалась предельно просто. Запоминались грубые ботинки и неизменная шапочка. Ботинки наверняка были очень удобными, потому что все видели ее стремительный шаг. А вот шерстяная шапочка на голове летом немного удивляла. Шапочка вязаная, рисунок - нехитрый узор елочкой либо бледно-зеленого цвета, либо вроде крем-брюле. Такие шапочки зимой носили многие: горожане, любившие простоту в одежде, лыжники, дети (тогда уж  непременно с помпоном, а взрослые чаще без него). А еще почему-то их носили герои-вожди, боровшиеся за независимость Гвинеи-Бисау и Островов Зеленого Мыса. На фотографиях и в телерепортажах такая шапочка была на них обязательна вместе с автоматом Калашникова. Был ли помпон и у них - не помню, скорее всего, что нет.

Анастасия Ивановна проводила лето с внучкой, жили в соседнем поселке, что располагался в нескольких километрах от нашего по шоссе. Они ходили туда и обратно только пешком, вдвоем, быстрым шагом, говорили на английском (так бабушка старалась, чтобы лето не прошло впустую). Почему мои родители не подошли к ней передать привет от давней подруги по несчастью? Не знаю. Постеснялись, я думаю. Не исключаю,  причиной тому явилась стайка бородатых молодых людей, что почти неизменно находилась поблизости, на некотором расстоянии, бросая взгляды в их сторону, нередко следуя по пятам, но оставаясь все же поодаль. Я многого не понимал, но запомнил эту сцену: жаркий полдень, А.И. с внучкой остановились передохнуть, воды попить, и стайка преследователей замерла,  тронулись с места - и те вслед, глядя с восторгом. Фантазия моя рисовала некую тайну, будто под видом по-простецки одетой худой бабушки явился пришелец из другого мира или времени, и ведь по существу я оказался недалек от истины. А запомнил-то я совсем по другой причине. Не прошло и получаса, как встретил нашего хозяйского пса, любимца всех дачников. Он исчез из дома за два дня до того, мы его обыскались. Причем, дачники искали, а хозяева особенно не волновались, видимо, знали что-то или догадывались. Так вот, бежал наш любимый пес в стае других, а впереди  на некотором расстоянии кокетливо семенила ножками средних размеров собаченция. Та приостановилась, и эти, будто по команде, замерли, зло переглядываясь только друг с другом, на нее смотреть не смели, лишь принюхивались.  Я по наивности стал звать нашего по имени, тот не сразу повернул ко мне морду, и я запомнил его ставший вдруг чужим взгляд. А он снова побежал вместе со всеми, преследуя "красотку". На пса я обиделся, а его лохматая компания напомнила ту, другую. Понимаю, что сравнение некрасивое, но я же тогда обиделся.

А старая докторша предложила папе  забрать журналы. Они с сестрой уже давно выписывали каждый год "Новый мир". Стопки его занимали много места в крохотной комнате. Старушка постепенно теряла зрение, сама уже читала с трудом. Тяжелые пакеты  пришлось в два приема перевозить домой. Было холодно, веревка больно резала ладонь. Мы долго прождали на автобусной остановке, а в снег поставить пакет нельзя. Провозились дотемна. Воскресный день для меня потрачен был зря.

Папа потом долго все потрошил, перебирал, составлял, относил переплетчику, и в итоге на наших полках оказались симпатичные серые тома из выбранных  сочинений. Получилось немало томов. Каждый  вышел крупным, тяжелым. В него входило по многу произведений. Я стал постарше, добрался до них и понял, что у нас на полках - сокровище. Что-то проглатывал быстро, что-то перечитывал по нескольку раз. Открыл для себя Ю. Трифонова, и его повести мог читать снова и снова ночи напролет, обнаружив, что как-то по-своему чувствую те годы, в которых происходит повествование, и автор мне стал необъяснимо близок. Оказалось очень интересно и не менее увлекательно читать критику, статьи Лакшина, например. Короче, я долго сидел в этих томах, другого читать не хотел, отчего пробелов и перекосов в моем чтении осталось  по сей день слишком много.

В десятом классе учитель литературы Сергей Васильевич дал нам задание написать сочинение по книге о Великой Отечественной Войне, но каждый волен был выбрать произведение самостоятельно, не по списку.

Об учителе нашем следует рассказать особо. Беда в том, что он уже попал на страницы художественной литературы. Недавно бывшая ученица нашей школы, теперь известная петербургская писательница (прекрасно ее помню, она закончила за два года до нас), выпустила книгу. Книга - о школе, и главным персонажем стала ее учительница английского, которую и наш класс хорошо запомнил, светлая ей память. Конечно, написать о школе и не вспомнить литератора и к тому же завуча нашего, Сергея Васильевича, невозможно. Он  в книге присутствует со всеми неповторимыми цитатами из его уроков.
 
 "Под стать Дикому и Кабаниха", - хрестоматийный пример, конечно же, в книге приведенный. Таких выражений полно. Рассказывается  о нем там, цитаты, что стали паролем для нашей школы в те годы, приводятся точно, есть над чем посмеяться. И вывод можно сделать: до чего же плохо преподавалась литература, бедные мы, несчастные. А так ли это?

Сергей Васильевич, он же "Сервант", - прозвище кем-то впопыхах придуманное, таковым и переходило из класса в класс, из года в год. Прозвище ему не соответствовало никак. Ничего мебельного, громоздкого в нем не обнаруживалось. Он был пожилым человеком небольшого роста, всегда в одном и том же заношенном синем костюме. Прядь седеющих рыжих волос зачесывал в сторону, на лице - тяжелый румянец давнего гипертоника. Oн страдал головными болями, ходил прямо, под мышкой держал папочку, когда перемещался по школе. А на работу и с работы носил старый портфель. Он был одинок,  жил недалеко от меня, ходил всегда только пешком. И я тоже ходил пешком (пока не обленился), видел его каждое утро.

Как завуч он нередко сидел на уроках других учителей, начиная с младших классов, литературу и русский вел только у старшеклассников. Но зато всех учеников школы знал прекрасно еще до того, как начинал сам вести у них занятия. Первый урок его в нашем классе мне запомнился надолго. Он вышел вместо заболевшей учительницы, темой были "Мертвые души". Зачем-то  вызвал меня к доске. Я не готовился к урокам литературы, считал, что достаточно прочитать произведение. Не более того. Кстати, тоже не  всегда. К примеру, "Что делать?" я честно попытался прочесть, но после нескольких страниц пожалел себя.  Выйдя к доске тогда,  я что-то пролепетал насчет Чичикова. Он не перебивал, слушал подчеркнуто внимательно. Я закончил, замолчал, а он продолжал на меня смотреть, через несколько секунд пожал плечами и с печалью в голосе заговорил, обращаясь к классу. О чем он говорил? Понятное дело: ответ пустой, отпущен какой-то набор фраз без всякого смысла. Это я и сам знал.

- А что самое удручающее, - он даже сделал паузу, - Какая убогая речь!

Не помню, сказал ли он что-то еще, мне было уже этого достаточно. Это я-то, любитель травить анекдоты, считавший себя в этом чуть ли не первым среди одноклассников. Но сам прекрасно понимал, что он прав.

После он уже вел у нас уроки литературы. Все было строго по программе, никаких вольностей. Мы ничего о нем толком не знали. Порой сочиняли небылицы. Мы даже не знали, воевал ли он. Никаких наградных планок на пиджаке у него не было, никогда ничего о себе он не рассказывал. А если не воевал? Значит, сидел? Тоже ничего мы не знали. На переменах он умел почти внезапно появиться в туалете, и разгоняя от лица ладонью густой табачный дым, произнести: "Так-так, все те же..." И происходила конфискация.

Как я уже сказал, никаких вольностей и отклонений от программы не было и быть не могло, все расставлялось по полочкам, темы сочинений давались, какие и положено. В упрек ставилось отсутствие или недобор пафоса, если тема сочинения назначалась какая-нибудь советская. Некоторым отклонением нам показалось, что о поэзии Серебряного века, мы проговорили дольше отведенного на это программой времени.  Когда он, человек без эмоций, говорил о Блоке, в глазах появлялась искорка. Почему-то он считал нужным растолковать разницу между символистами и акмеистами, а уж разницу между футуристами и остальными мы и сами отлично видели, а он рассказывал про их первые скандальные выступления. Слушать его было на тех уроках интересно. И все эти футуристические безобразия когда-то происходили совсем недалеко от нашей школы, и Блок жил очень близко от нас. А окна кабинета физики выходили на дом, где Пушкин какое-то время жил, к мемориальной доске напротив мы так привыкли, что даже не придавали значения. А ведь подумать только, Пушкин - в доме напротив!

Однако же от темы урока Сергей Васильевич никогда не отвлекался, на личные темы не говорил. Не стремился покорить нас чем-нибудь. По крайней мере не показывал этого. Он  из того поколения, которое научено было за собой следить. Он такой не один. Были и другие. Умели, не выходя за рамки программы, давать не только свой материал, но и научить гораздо более важному.  Помню, как в пятом классе мы пришли на ботанику. А учительница стала к каждому обращаться только на "вы", иначе у нее невозможно было. Нам, дуракам, даже смешно сделалось. Такого никогда ни от кого мы не слышали. Это теперь я понимаю, что она попросту учила уважать  ЧЕЛОВЕКА. Она  же на эту тему не рассуждала, цитат не приводила. Тоже была из того же натерпевшегося поколения.

И случилась одна история, ставшая тайной, а знали о ней только Сергей Васильевич и я.

Итак, вернемся. Сергей Васильевич вдруг дает задание написать сочинение о Войне по произведению, которое каждый волен сам выбрать. Мне и думать долго не пришлось. Залез в один из заветных томов, а там - В. Быков, три его повести подряд.  Выбрал, конечно же, ту, что мне показалась самой сильной -"Мертвым не больно". И сочинение по нему написал.
 
Я не ведал, что публикация в журнале тогда оказалась единственной, а с повестью возникли проблемы. Учитель после урока подошел ко мне и деликатно попросил дать эту повесть почитать, на два дня, не больше. Я не понял, почему это он сказал один на один. А заветный том, где жила повесть, в тот день лежал в моем портфеле. Я достал и отдал ему, объяснив только, что там - журнальная подборка, и среди прочего - эта повесть. A он меня поблагодарил. Портфель мой сделался легче. 

По дороге домой я зачем-то стал вспоминать, что же еще таилось под серым переплетом этого тома. А через секунду понял, что вспоминаю об этом не просто так. Дома проверил остальные. Так и есть. Сервант получил от меня тот единственный том, где под переплетом ко всему прочему прятался и Солженицын.

 На два дня. И закладки я никакой не оставил. Решил, что он сам найдет нужное. Теперь уж точно найдет, нужнее некуда. Напомню, что на дворе стоял семьдесят шестой год прошлого столетия.

И я ждал, родителям ничего не сказал. В школе на другой день старался даже не появляться на том этаже, где его кабинет
 
Два дня тянулись дольше обычного. Очередной урок литературы закончился. Сергей Васильевич попросил меня задержаться. В ногах моих возникло странное ощущение. Когда мы остались вдвоем, он посмотрел на меня внимательно, достал книгу, отдал мне и еще раз поблагодарил. И ни слова не сказал ни о чем. А за то сочинение пятерку не поставил, потому что я умудрился сделать дурацкую грамматическую ошибку, ее он отметил в тетради жирно красным цветом.


Рецензии
Сергей, я, так же, как и Вы, не готовилась к урокам литературы. Но любила эти уроки, особенно, писать сочинения.
Спасибо за рассказ и навеянные им воспоминания.

Елена Ляхова   08.08.2017 22:19     Заявить о нарушении
Благодарю, очень рад Вашей оценке.

Сергей Левин 2   09.08.2017 06:59   Заявить о нарушении
На это произведение написано 25 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.