Ноктюрн

Прожил человек долго в огромном городе, где родился, вырос, к которому привык, а потом переехал в малый, и не только город сменил, но и страну. Приходится привыкать к новому. Какие-то метаморфозы предсказуемы, а какие-то неожиданны. Дима нередко над этим размышлял. Самым удивительным оказалось, что смена страны повлекла куда меньше новшеств, нежели смена городов. Казалось бы, быть не может, но получилось так. Или все потому, что переезжая в другую страну, лучше представляешь себе заранее, что должно произойти, и оно не столь неожиданно? Язык другой? Выучи его! Публика другая? Присмотрись, попробуй понять, не отвергай все с ходу, а лишь то, что для тебя неприемлемо. И не пытайся подлаживаться и изображать почти местного, не выйдет, оставайся собой, уважать будут больше.
Дима легко выучил язык, относительно быстро у него наладилось с работой.

А вот смена городов все время напоминала о себе. Он вырос в Ленинграде и уезжал из города совсем незадолго до возвращения ему исконного имени в честь рыбака с озера Кинерет. В огромном городе встретить кого-то знакомого случайно на улице  почти  невозможно, и  если такое происходило, воспринималось как чудо. Немало у него осталось одноклассников, кого после школы ни разу не видел, разве что на вечере выпускников, да и то, если приходили. Первым городом в новой стране стал Иерусалим, город по значению своему величайший в масштабах человечества, но по размерам - малый, нечего и сравнивать. И до такой степени малый, что пришлось сразу почти для себя уяснить: где бы  ни находился, всегда кто-нибудь из знакомых тебя видит, как и ты все время узнаешь на улице других. А не все встречи желательны. После нескольких лет работы в здешней больнице, немало пациентов окликали его на улицах. Кто-то просто здоровался, кто-то благодарил, некоторые ворчали, жаловались и даже обещали в суде потом разобраться. А попадались и такие, которые посреди улицы  задирали рубашки (к предельной простоте нравов тоже долго привыкать приходилось) и спрашивали, так ли должен выглядеть рубец, нет ли грыжи или помнит ли Дима вот это. Дима испытывал неловкость, краснел, шепотом просил после прийти показаться в поликлинике. Нередко его встречали в транспорте, в магазине или в большом лифте, где полно людей, однако же, ничуть не смущаясь, просили консультации тут же на месте. Спасения ждать неоткуда.  Дима однажды пожаловался на это своему боссу, тот рассмеялся и научил как поступать:

- А ты сразу там же на месте скажи им: "Раздевайтесь". Отстанут.
- Точно поможет?
- Сто процентов.

Дима запомнил, но слова этого так никогда и не произнес. Кто-то отстанет, а кто-нибудь и разденется, чего доброго.  Ничему не удивляться тоже сделалось привычкой.

Случались и приятные встречи.  Однажды они с Ритой проводили дочку к однокласснице на день рождения, пошли вдвоем прогуляться по тенистым улочкам этого самого уютного в городе уголка.

 Великий Город расположен на холмах. На каждом из них вырастал жилой квартал, у каждого - свое имя нередко еще с библейских времен. Название этого переводится как "Дом виноградной лозы". "Дом" - в каком-то широком смысле. Они совершенно случайно поселились поблизости в самом начале, и после того все годы, что прожили в Иерусалиме, снимали квартиры только в нем. Все улочки знакомы, все  исхожены  вдоль и поперек, с детской коляской и уже без нее, здесь располагались детский сад и школа. Под огромными кронами деревьев спасались летом от палящего солнца, а зимой - от внезапного ливня.  А Дима запомнил, как в первый их год однажды утром за окном увидели сугробы после ночного невероятного снегопада. К полудню появилось на небе солнце. Они вышли с младшей погулять, ей было всего восемь месяцев. Пройти с коляской оказалось невозможно. Дима взял дочку на руки, осторожно, боясь поскользнуться, понес ее. Снег лежал везде: на крышах, на проводах, на деревьях. Город замер. Машин не было. Даже мало людей вышло на улицу.  Только дети резвились. Запомнились снежные шапочки  на цветущих розах во дворах. Дочка изумленно и немножко строго смотрела на белое великолепие, и пока Дима медленно ходил с ней по улочкам "Дома виноградной лозы", она надышалась морозцем, опустила свою голову и заснула, растекаясь румяной щекой по отцовскому плечу.

Они с Ритой бродили по улочкам, обсуждали что-то злободневное, свернули в аллею на склоне. Чуть в стороне  показалась другая пара гуляющих с детской коляской. Родители были всецело заняты расплакавшимся малышом. Дима прежде узнал эту женщину, точнее, не узнал, а только понял, что где-то видел. Пока вспоминал, кто же она, рассмотрел ее мужа, высокого молодого человека в очках. И он показался знакомым, но оставалось еще в том сомнение. Дима снова посмотрел на обоих и все вспомнил. Да, его узнать было трудно, и она  изменилась. А теперь их уже трое. Как же не вспомнить, прошло года полтора, не больше. Рита заметила, когда муж прервал разговор на полуслове и молча стал глядеть в их сторону.

- Эй, ты куда исчез, родной? - она дернула его за рукав. - Ты их знаешь? Кого лечил-то, ее или его?
- Его, но получилось, что обоих, - Дима улыбнулся. - Давай отойдем в сторонку, не хочу им мешать. Я расскажу.

 Этот случай нельзя было не запомнить.  Дима дежурил в пятницу в приемном покое. Он любил пятничные дежурства. Работы меньше могло и не быть. Но зато не было  в приемном толпы кричащих бездельников, появлявшихся в течение недели зачем-то в большом количестве со всякой ерундой, мелкими травмами, для которых больница совсем не нужна. Особенно раздражали те, у кого давно случилась какая-нибудь авария, и для придания большего веса своим страданиям в суде со страховой компанией устраивали повторные обращения к врачам. На медицинском жаргоне это называлось "страховым обострением". Они появлялись, изображали телесные муки и требовали немедленно их отпустить с письмом, потому что некогда ждать,  для ускорения пытались надиктовать доктору, что должно быть в письме.  А по пятницам они не приходили. Наступление Субботы знаменуется хорошими семейными ужинами, это свято даже для скандалистов. И если в пятницу, особенно к вечеру, появляется больной в приемном покое, то он, как правило, не придуривается. Он - настоящий.

Диму позвали посмотреть этого парня. Тот лежал на койке с безучастным лицом. Высокий человек в очках, ноги раскинул в стороны, они не помещались в длину. Говорил по-русски. Имя - Валерий. Дима удивился, что ему лишь тридцать лет. Он выглядел старше. Сероватый оттенок кожи, круги под глазами - это бросалось в глаза даже прежде, чем его живот. Тот торчал надутым шаром, словно кто-то нарочно подложил большой мяч для розыгрыша. Дима невольно вспомнил, как первого апреля разыграли ответственного гинеколога: вызвали в операционную на кесарево сечение, срочнее не бывает, поэтому сразу из амбуланса - на стол. Тот вбежал и, преодолевая одышку, с порога стал говорить стонущей пациентке, чтобы не волновалась, дышала ровно, что все будет хорошо, не больно, дадут наркоз, поставят катетер. А все остальные только просили поменьше говорить и поскорее начинать. Тот помылся, надел стерильный халат, перчатки, и тут обнаружил, что стонущей пациенткой оказался усатый санитар с подушкой на пузе. Народ покатился со смеху, а доктор недолго сердился, шутку оценил.
На этот раз никакой подушки на было, дата иная и шуткам не место.

На снимке вполне ожидаемо увидели заворот, причем весьма впечатляющий. Странно было такое встретить у молодого. Если верить книжкам, бывает у стариков, а у молодых - лишь умственно отсталых, инвалидов. С больным находилась его мама, седая женщина. Лицо усталое, взгляд - строгий. Они  тоже приехали с берегов Невы примерно десять лет назад. Мама четко проговаривала каждое слово, поэтому Дима не усомнился в ее учительской профессии. Спросил об этом и оказался прав.  У Димы возникли еще вопросы, хотел их задать матери, но не в присутствии  сына, они зашли вдвоем в ординаторскую. Мама поведала печальную историю: у сына с детства начались проблемы с животом. То все нормально, то начинаются боли, порой очень сильные, проходят всегда так же неожиданно, как и начинаются. Все к этому привыкли, и он привык. Проверяли еще в Союзе, ничего не нашли. С этим Валерий учился, причем успешно, пошел в науку. После переезда одолели они тяжкие первые годы с подработками, учебой, экзаменами. И сын уже здесь снова вернулся в науку. Казалось бы, все успешно, но ему-то плохо, боли приходят чаще прежнего. Он женился совсем недавно, но жизнь у них не складывается. Размолвки начались почти сразу. Ей, матери, это видно, и даже понятно, что причина в нем, сделать она ничего не может, чувствует почему-то свою вину.  Женщина рассказывала все, не меняя интонации, так же четко проговаривала слова. Не плакала. Она уже отчаялась и давно.

- Понимаете, доктор, я ведь учитель математики. Я привыкла мыслить логически. Не понимаю, что с ним. Неужели нельзя найти, ведь где только не проверяли! И ничего не определили. А у него жизни нет. Вот что с ним? Ведь так плохо еще не было ни разу. Неужели и сегодня услышу то же самое? А мой сын погибает! Чувствую.
- Знаете, пока что мы видим заворот сигмовидной кишки, по крайней мере, по снимкам. Поэтому и живот горой торчит.
- И что же дальше?
- Дальше? План пока такой: я вызвал гастроэнтеролога, попробуем расправить.
- Что, обратно раскрутить, я правильно поняла? Как это?
- Имено так, с помощью колоноскопа.
- Это больно?
- Небольшой наркоз.
- Ну, расправите, а потом - все сначала, опять мучения. Это же не выход, - она горестно вздохнула.

Учитель математики, она рассуждала правильно. В тот момент Диме не хотелось продолжать отвлеченный разговор.  Опыт научил не разворачивать весь спектр возможностей сразу, так лучше.

Приехал гастроэнтеролог Эдик. Диму порадовало, что сегодня здесь именно он: руки хорошие,  голова на месте. Когда нужно и возможно, он все сделает правильно и никаких авантюр не допустит. А заодно от него всегда новый анекдот услышишь, что тоже весьма кстати.

У парня  он сначала увидел семьдесят сантиметров совершенно здоровой кишки, выше находился тугой заворот, причем настолько тугой, что ни о каком расправлении даже думать нельзя было.  Дима стоял рядом и отлично видел яркую впечатляющую картинку на экране. И анекдот был рассказан, хороший, крепкий, но приводить его не обязательно.

 Есть решение - полдела сделано.  Дима сообщил  парню и его маме, что ему нужна срочная операция,  необходимо было поведать и о некоторых пугающих деталях, о возможных последствиях. Больной попросил маму удалиться, Дима ему все рассказал. Тот подписал согласие. Дима потом отозвал маму, ей тоже все объяснил. И даже показалось, что решение ее  обрадовало. Логично, учитель математики.  Пока готовились,  приехала  его жена, примчалась прямо с работы. Он разрешил матери позвонить ей только когда сообщили об операции. Она попросила Диму еще раз объяснить все сначала. Дима рассказывал, глядя ей в глаза, а в них читал одну лишь усталость. Он даже переспросил, поняла ли она, казалось, что не слышит его. Она отвела взгляд и заверила, что все ясно.  Вскоре больного забрали в операционную. За окном уже наступила ночь.

Когда открыли, показалось, что попали на фильм ужасов. Живот наполняли баллоны чудовищных размеров. В них с трудом можно было узнать толстую кишку. Казалось, что ничего другого там нет. Баллоны были столь велики, что не могли сами выйти наружу. Великан застрял в дверях, еще мгновение, и он в гневе раскроит стены дома или взорвется сам. Дима расширил разрез, аккуратно поставил ретракторы и начал потихоньку выводить их наружу. Только бы не лопнула! Вспомнил давнюю историю, рассказанную еще в Ленинграде коллегой-военврачом, как в Афганистане извлекали из живота солдата неразорвавшийя минометный снаряд. Работала бригада хирургов с саперами вместе.

Медленно удалось вывести наружу одну петлю, другую, стало полегче. Вскоре удалось увидеть и другие органы, они притаились по углам, а теперь нерешительно стали выходить из плена. Наконец-то удалось оценить ситуацию: тонкая кишка в полном порядке, в толстой кишке внизу остались обещанные Эдиком семьдесят сантиметров, тоже выглядели отлично. Остальная толстая кишка, сделавшая немыслимый заворот, и являла собой те баллоны-чудовища, покрытые серыми пятнами. Их теперь ассистент нежно держал в руках. По чьей-то злой воле на пути вольной реки поставили плотину, и начала она губить постепенно и реку, и все вокруг, отравлять жизнь. Убрать ее, освободить поток, вернуть жизнь! Решение оказалось простым: удалить всю толстую кишку, а семидесяти сантиметров этих хватит вполне. Выводить свищ наружу - нет надобности. Вперед! И началась работа. В какой-то момент Дима понял, что стоит и смотрит, как его руки шустро все делают вместе с ассистентом и сестрой, без слов. И он здесь, скорее, зритель. Ему очень нравится то, что  происходит, он даже любуется спорой и красивой работой. Он испытывал какое-то смутное необъяснимое состояние изумления и счастья.
Так однажды было.



Дима позвонил в дверь. Учительница открыла дверь, вручила метелку и попросила прежде, чем входить, отряхнуть с одежды снег. На улице как с утра поднялась вьюга, так и не затихала. Учительница жила на третьем этаже в доме, что притаился между Филармонией и Театром Музкомедии. И жили там сплошь музыканты. Муж ее, скрипач, играл в оркестре  Мравинского, она преподавала фортепиано. Их соседка по коммуналке прежде  была  известной певицей, давно карьеру закончила, а Дима обнаружил ее имя, высеченное золотыми буквами на мраморе среди самых знаменитых выпускников Консерватории, когда поднимался по парадной лестнице в Оперную студию.
Тот урок Дима запомнил навсегда, потому что с ним, двенадцатилетним, произошло нечто странное, необъяснимое. Он не мог об этом рассказать кому-то, просто не знал, какими словами.

 Урок начинался, как и всегда: упражнения медленно, упражнения быстрее, гаммы, арпеджио. Руки разогрелись. Дальше следовал этюд. Дима попытался сыграть его быстро, но учительница попридержала его темп, заметив, что он не поработал над тем, что было сказано в прошлый раз. Что правда - то правда. Потом перешли к Баху, там было немного новых замечаний, особенно насчет невнятной интонации.
Сонату Моцарта он начал разбирать недавно. Прослушала начало, после - новый отрывок, пока нечего было обсуждать, задала разбирать дальше.

А теперь оставался Шопен, двадцатый ноктюрн. Дима уже играл его давно, начинал учить наизусть, с чем всегда у него случались проблемы. Он все же поставил перед собой ноты. Когда пальцы коснулись клавиш и левая рука повела свои накатывающие волны, у Димы появился холодок в горле, предвещая необычное. Его повело куда-то, где он услышал знакомую и чем-то новую мелодию будто со стороны. Играл не он, только его руками, они ему не подчинялись. И находился он сейчас непонятно где.  Он слушал ноктюрн и  успел подумать, что сам бы не смог так сыграть никогда. Нельзя было ни о чем сейчас думать, только слушать. И он изумленно дослушал ноктюрн. Опустились  руки, снова вернулась комната, инструмент. В полной тишине слабо завыл за окном ветер,  и снежными крошками прошлась по стеклу метель. Дима ничего не понимал, осторожно повернул голову  направо. Учительница плакала, тихо, просто слезы стояли в глазах и выбегали из-под очков. Она взяла платок, потом посмотрела на ученика, попробовала улыбнуться. Диме показалось, что смотрела она на него, а видела кого-то другого, или думала о чем-то совсем ином. На этом закончился урок, Дима собрал ноты, оделся и ушел. А урок тот запомнил. Пытался разгадать, как-то хотя бы назвать произошедшее, но понял лишь бесполезность затеи. Оставил этот эпизод в разряде чудес. И ничего подобного после никогда не случалось. Через год он и вовсе оставил уроки музыки, пришли иные увлечения.



Операцию сделали часа за два с половиной. До последних скобок на коже продолжалось у Димы состояние довольного зрителя. Он положил повязку, все встало на свои места. Трепетал лишь счастливый холодок внутри. Как назвать этого "гостя",  что сейчас наведался во второй раз в жизни? Дима, конечно же, вспомнил тот давний урок музыки в метельный вечер. Он и не мечтал снова с этим столкнуться. И стоило ради этого жить.
Дима выглянул в окно. Стояла лунная ночь, звезды сияли в небе, огоньки на далеких холмах Иерусалима тоже напоминали пышные созвездия. Получалось, что везде - только небо, и нет никакой земной тверди.

Уже через пару дней больной без устали гулял по всем коридорам этажа, даже спустился в лобби. Серого цвета лица и кругов под глазами - как не бывало. На просьбу Димы чуть утихомириться и далеко не уходить, засмеялся и заявил, что теперь ему так легко, что летать готов, не то, что ходить. А жена его, Виктория, все время улыбалась, и улыбка открывала ее редкую своеобразную красоту. Она чем-то напомнила юную Анастасию Вертинскую.
 Мама его, учитель математики, заглянула в ординаторскую, позвала Диму побеседовать.

- Вот, вы мне объяснили, что там было в животе, я еще почитала об этом в Интернете. Понимаю теперь больше. Очень рада, что удалось без мешка на животе обойтись. Но... - она замялась.
- И я рад, была возможность такая. Помните, что еще только второй день, еще возможны проблемы, осложнения, он еще даже воду пить не начинал.
- Да ладно вам, доктор, я вижу, что все в порядке, не будет никаких осложнений. Мне другое непонятно.
- Что же?
- А то, что он будто новый какой-то. Вижу, что это мой сын и в то же время иной. У него взгляд другим стал.
- Лучше или хуже?
- Лучше. -  Она впервые улыбнулась. - Что, из-за этой проклятой кишки все и было с ним?
- Похоже, что так.

Из-за угла показались пациент с красавицей-женой. Да и он смотрелся вполне  статно, высокий, плечи расправил. Одной рукой обнимал жену, а другой двигал стойку капельницы на колесиках. Дима мысленно посчитал, сколько дней ему еще следует поволноваться, и когда сможет уже спокойно вздохнуть. Считал, а сам мысленно с мамой его соглашался: ничего уже не случится, потому что... И не позволил себе даже мысленно произнести. Секрет.


Дима поведал Рите эту историю, они продолжили прогулку. Разыгрался легкий ветерок, поднявший ворох старых листьев, закружил. Они обнаружили совсем новый дом, прежде видели только начало стройки, его доделали очень быстро, и получилось красиво. Пока рассматривали, раздался голос, точнее, дуэт голосов:

- Доктор! - вся троица с коляской стояла рядом. - Мы вас еще давно заметили, а вы исчезли. Здравствуйте, - они теперь обратились к Рите.
- Привет, братцы, а у вас успехи очевидные, - Дима взял шутливый тон, - Мальчик или девочка?
- Парень, разбойник настоящий, -  произнес счастливый папаша.
- Как назвали?
- Илан, он же здесь родился, сабра, так сказать - как бы извиняясь произнесла Виктория.
- Отличное имя. И подходит ему очень, - серьезно сказала Рита.
 
"Разбойник" сладко спал в коляске, никаких разбойных мыслей на челе его не было.

- Мы думали сначала его Дмитрием назвать, но вы понимаете, здесь не принято. Просто то, что вы сделали тогда...
- Не я... - заикнулся Дима и смутился.
- Как это?  - они  удивленно посмотрели Диме в глаза.
- Шучу, я, конечно же, но не один.  А имя мое никто здесь и произнести нормально не может, правильно вы сделали.
- Спасибо вам за все.



Уже много лет назад Дима с семейством переехали в другой городок, совсем маленький. Там теперь находилась его работа. А те самые трудные и счастливые годы в Иерусалиме вспоминаются часто. Есть, что вспомнить. Приезжают туда погулять, надышаться его прозрачным воздухом, не часто но и не редко.

"И если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука!" - сказано в Писании.

Дима  не забудет, никогда. Десница-кормилица ему еще очень нужна, но любит он этот город преданно и бескорыстно.


Рецензии
Спасибо, Сергей.
Мелодии Ваших воспоминаний увлекают необычайно.
Пусть звучат они на радость благодарным слушателям.
С уважением,

Марина Клименченко   11.05.2018 06:53     Заявить о нарушении
Спасибо за добрый отзыв. Что побудило написать именно этот рассказ? Знаете, иногда в жизни сталкиваешься с каким-то трудно объяснимым явлением, причем не один раз, и это говорит о том, что оно вовсе не случайно. Начинаешь искать что-нибудь подобное в книгах и не находишь, или же находишь, но в совершенно в других обстоятельствах. Тогда хочется если не объяснить, то хотя бы поделиться.

Сергей Левин 2   11.05.2018 09:50   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 43 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.