Пожар ч. 3

7.

Нина запомнила, что городок, где встала у причала их баржа, назывался Красноводск, и там задержались они на несколько дней. И ничего, кроме жары несусветной и ветра с вихрями песка и пыли, в памяти не отложилось. А после - снова долгий путь, снова железная дорога, редкие станции, долгие остановки. Казалось, что их отправляют дальше и дальше, потому что никто не знает, куда  определить, где их примут. Люди в пути заболевали, некоторых приходилось снимать с поезда. В соседнем вагоне, как узнала Нина, умерла одна из женщин, и другие перешептывались между собой, что мол хорошо еще, она ехала одна, ребенка своего похоронила зимой в Ленинграде.

На очередной маленькой станции, где вновь предстояло задержаться, женщины сразу же разыскали воду, заполнили чайники, кастрюли, ведра, решили постирать хотя бы самое необходимое, чтобы успеть высушить без паровозной гари. Нина обратила внимание: Вера не присоединилась к ним.

 - Мама, там стирают! - затормошила она ее.
 - Я слышу, сейчас посижу немного и пойду, - ответила ей мать как-то слишком тихо. - Ты возьми, я приготовила, пойди туда, я скоро.

 Нина так и сделала. Начала стирать сама, а их соседка по вагону вначале помогала ей, но вдруг встревожилась, потому что Вера так и не подошла. Когда они вернулись в вагон, Вера спала. Не стали будить. Объявили, что остановка сократится, отправят скоро. Даже сказали, что путь их теперь - в Семипалатинск. Нина собирала быстро высохшие шмотки и пыталась запомнить такое длинное название. Представила себе дворец из сказки с семью палатами, одна другой краше, и уже город этот представлялся ей особенным, сказочным, прекрасным, где ждут их, где войны никакой нет и не будет.

Поезд снова тронулся. Вера не проснулась. Нина смотрела в окно, но там виднелась только серая степь. К вечеру люди начали собирать поесть. Нина тоже проголодалась, но мама спала. Снова помогла соседка. Она покормила Нину, потом вновь подошла к Вере, потрогала ей лоб, сказала с тревогой, что похоже на жар. Ночью Вера покрылась крупными каплями пота, начала бредить, ее пытались напоить, но сделала несколько глотков воды, и ее вырвало. Нине велели с мамой рядом не сидеть.

Рано утром поезд пришел в Семипалатинск. Оказалось, что не только Вера больна, и в других вагонах оказалось таких немало. Эвакуированные покинули вагоны, их подвели к большому бараку возле путей, куда вскоре подоспел хромой фельдшер и две медсестры. После их осмотра Веру положили на телегу, рядом устроилась Нина, положили их вещи и повезли в больницу по пыльным улочкам. Вера ничего не говорила, дышала часто, взгляд помутнел. Нине, блокадному ребенку, становилось ясно, что мама очень плоха.

 Больница находилась в старых бараках. Веру осмотрел врач, пожал плечами,  и  ее отвезли в небольшую палату. Нину туда не пустили, она осталась сидеть в приемном покое, не отходя от их чемодана и маминой сумки. Кругом кипела  работа: привозили больных, смотрели их, отправляли. Когда стало спокойнее, обратили внимание на девочку с чемоданом, спросили, кто она, с кем. Они поняли, что это дочка той эвакуированной из Ленинграда, стали обсуждать, что же с ней делать. Нине не понравились такие разговоры. Что делать? Ясно, что  она останется рядом с мамой, а когда маму отпустят, они вместе уйдут.
Нину стали спрашивать, знает ли она точно домашний адрес в Ленинграде. Ее такие вопросы даже обидели. Она назвала адрес. Из маминой сумки достала документы, показала, что и там все записано именно так. Сестра, которой она  все это показывала, удивленно спросила ее:

 - А ты уже в школе учишься? В каком классе? Как тебя зовут?
 - Я - Нина Рунова, еще не учусь, но я пойду в школу! - заявила Нина, сделав серьезное лицо.
 - А читать уже умеешь! Кто тебя научил? - с удивлением спросила сестра.
 - Папа научил, давно. И мама - тоже. И считать я умею, до тысячи!
 - Умница. А где твой папа, на фронте?
 - Он в Ленинграде на большом заводе работает. Он хотел на фронт, его не пустили. А как вас зовут?
 - Я Мила. Не говори мне "вы", давай дружить.
 - Мила, а ты здесь живешь?
 - Почти год. Мы из Смоленска бежали.
 - У тебя дети есть?
 - У меня сын Антошка, он еще маленький, два года ему.

Мила записала и адрес, и папины фамилию, имя, отчество. Спросила, почему у Веры фамилия другая и про детей ничего не записано. Нина даже не знала, как лучше ответить, рассказала ей зачем-то, что Вера  ей не родная мать, рассказала про маму Анастасию, которая давно умерла.

 - А папа у тебя родной?
 - Папа - родной.


Мила нашла затрепанное свидетельство о рождении, смогла разобрать написанное. Девочка сообщила ей все верно, и непонятно было, что же с ней теперь делать. Мила попросила Нину никуда не уходить, отошла с кем-то поговорить, но скоро вернулась. Девочку пока оставили в больнице, направили в детское отделение как "контактную".   

Утром Нине сказали, что Вера умерла, пообещали дать папе телеграмму. Мила отвела Нину в сторонку, посидела с ней, пока она плакала, заверила, что папе напишет сама, а лучше - не один раз, потому что никому не известно,  когда еще почта придет в Ленинград.

 

8.

 Нина оставалась в больнице еще пару дней. Она не заболела. Держать девочку там больше не могли, нужно было куда-нибудь определить.  Ей уже сказали, что попадет она в детский дом. И еще Нина случайно узнала, что после прибытия в город эвакуированных, особенно из Ленинграда, не осталось мест уже даже в наспех созданных детдомах, просили подождать. Она услышала, как Мила говорила за дверью с другой сестрой:

 - Знаешь, Таня, всего я насмотрелась, но жалко ее в детский дом отправлять, девочка-то хорошая, толковая. Мачеха умерла, а отец в Ленинграде остался. Ее бы в дом к хорошим людям определить, - говорила Мила.
 - Так забери ее к себе, если жалеешь, - грубовато отвечала Таня.
 - И забрала бы, но мы-то с Антошкой в углу ютимся, некуда нам. А помочь  ей хочу.
 - А ты вспомни, полгода назад был у нас мальчик такой же, мать умерла, так его эти ненормальные забрали к себе!
 - Немцы?
 - Да. Помню. Но у них уже сколько таких?
 - Не знаю. Трое, может быть, не меньше. Можно узнать. Я даже примерно помню, где живут, у них домик свой.
 - Таня, ты молодец. Вдруг и ее немцы возьмут?

Нина все слышала. Ей сделалось ясно, что Мила предала ее. К немцам? Никогда. И убежала оттуда прочь. Мила так была занята, что ее отсутствие заметила не сразу. Потом спохватилась, стала обшаривать все углы, звать ее, но Нина исчезла. Мила успокоилась и рассудила, что бежать ребенку некуда. Если поймает милиция - определят в детприемник, а если проголодается и вернется сюда, то она попробует ее пристроить. Решила разыскать в любом случае тех людей.

Семипалатинск - маленький город. Конечно же, нынче много туда привезли эвакуированных отовсюду, но разыскать тех, кто там жил до войны, оказалось задачей, не столь уж сложной. Семейство Райнфельд попало в  город лет восемь назад. До этого жили они недалеко от Херсона, откуда  их выселили. Семья оказалась крепкая. Уже пожилая пара родителей, Томас и Гертруда, четверо взрослых и почти взрослых детей, поначалу с ними приехал и отец Томаса, глубокий старик, но он умер задолго до войны. В городке они оказались первыми немцами, к ним давно привыкли,  и их почти сразу зауважали.  Они построили себе домики, скромные, но добротные, обустроились.  Оказались не просто работящими, а умеющими делать любое дело. Сами строили, соседям помогали, научили их многому.

Когда началась война,  привезли  туда еще много поволжских немцев, целыми эшелонами. Молодых мобилизовали  в трудармию, старики должны были сами устраиваться на новом месте. Они и устраивались.

Старики Райнфельды жили в своем небольшом домике на самой  окраине городка недалеко от берега Иртыша. Дети - в трудармии, а со стариками осталась маленькая внучка. Возле дома они развели  огород, Томас давно посадил яблони. Целыми днями они работали: и по дому, и в огороде, и соседям помогали. Томас был хорошим столяром, а жена его умела шить. Это было важным подспорьем в их нелегкой жизни.  Вечерами после трудов они позволяли себе отдохнуть, читали книги, обучали потихоньку маленькую внучку, которая хорошо говорила и по-немецки, и по-русски. Дома они говорили на немецком, хотя нередко переходили на русский, сами того не замечая. Внучку начали учить читать, сначала на родном языке, а когда убедились, что Эрика усваивает все легко, начали с ней и русской грамотой заниматься. И не забывали ее с малолетства ко всякой работе по дому приучать. Со стороны казалось, что ничто не в состоянии изменить заведенный в этом доме порядок, даже когда волна за волной стали прибывать в Семипалатинск эвакуированные. И самим им казалось так до поры до времени. Спешно начинали вокруг строить бараки, на пыльных улицах сразу прибавилось народу, в основном, женщин с детьми да пожилых, и всех, кого можно было, пытались пристроить к какой-нибудь работе. А по улицам бродили плохо одетые люди, многие тащили на себе свои пожитки, непонятно было, куда они движутся. Через некоторое время стали появляться дети, бродившие по улочкам одни или ватагами. Часто они просили поесть, некоторые воровали.  Вслух такого сказать было нельзя, но жителям становилось понятно: власти справиться уже не могут, наступает хаос. И если не сделать что-нибудь срочно сейчас, пока еще не закончилось лето, то неизбежная суровая зима обернется смертью на улицах.

Старики видели все это, сокрушались, но сами что могли сделать? Они лишь сохраняли порядок у себя дома, да за внучкой присматривали зорко. С приездом эвакуированных и новая проблема появилась, прежде ее не знали: стали им напоминать, кто они, "фашистами" называть. Однажды камнем в окно запустили. Томас особенно переживал, когда к этому присоединялся кто-нибудь из местных, доселе всегда хороших соседей. Бывает так: чувствует человек, будто теперь можно себе позволить то, что нельзя было прежде по отношению к кому-нибудь, и наказания не последует. "А тут война, беда такая, а они - немцы, живут себе, словно не их сородичи все устроили! Кто ты, немец? Так терпи и молчи, всех бы вас, будь моя воля..." - так рассуждали про себя, а то и вслух слишком многие. Старики слышали это не раз, хмурились и молчали, даже между собой тут обсуждать было нечего. За внучку боялись по-настоящему.

И сжималось сердце всякий раз, когда встречались то на улице, то на берегу реки дети, исхудавшие, обносившиеся, голодные. И немудрено, что стали они таких детей домой приводить, подкармливать, выслушивать их истории. А после стали оставлять некоторых и у себя. У одного мальчика мама в больницу  попала, болела тяжело, так сестра одна попросила ребенка ее на время приютить, что они и сделали. Мальчик пожил у них, а когда мама поправилась - вернулся к ней. А после него появился восьмилетний Андрюша, у которого тоже мама заболела серьезно, но ее не спасли. Папа его воевал на фронте, где-то осталась бабушка, никто не знал толком про нее ничего, а другая бабушка умерла уже в эвакуации незадолго до мамы. И остался Андрюша у Райнфельдов жить. А после него подобрали они девочку девяти лет, увидели ее на улице возле своего дома, стояла молча возле забора, худющая, просила поесть дать. Кто-то подсказал ей к какому дому подойти. Гертруда привела ее, усадила с собой рядом, накормила, пыталась расспросить, кто она и откуда, но та молчала. Потом уже, когда немножко оттаяла, сказала, что зовут ее Соня, они с мамой убежали из Харькова, но всем бежать не удалось, был у нее братик маленький, он в дороге умер. И в дороге же кто-то рассказал им, что в Харькове, да и везде, всех евреев сразу  поубивали. А мама после этого разговаривать перестала. Доехали они сюда, их направили куда-то, и мама через пару дней исчезла. Никто не видел, куда она ушла. Соня решила пойти ее разыскать, но заблудилась в незнакомом месте, бродила голодная по улочкам, ее кто-то заметил и указал на дом, где жили старики.

Томас вечером возвращался домой. Возле реки жил его знакомый, который каждый день рыбачил. У него всегда можно было купить свежую рыбу. Недавно Томас смастерил ему стол, пару скамеек, шкаф. Тот немного заплатил, сколько смог, пообещал остальное вернуть, делясь своим уловом. И в этот вечер Томас вышел от него с тремя хорошими рыбинами. Только завернул их получше и спрятал в котомке. Он пошел вдоль берега, в этот час уже  темнело, и вдруг послышалось ему, будто плачет кто-то совсем рядом. Остановился. Огляделся. Неподалеку возле прибрежных кустов сидела девочка, одетая по-городскому, с растрепавшимися косами, тихо плакала.

 - Кто такая, ты одна здесь? - спросил Томас, подходя к ней ближе. Девочка исподлобья посмотрела на него, но осталась сидеть на месте.
 - Я Нина Рунова. Здесь одна, но у меня папа есть, - серьезно ответила она.
 - Папа? Это очень хорошо. А куда же он пошел, что ты одна тут сидеть осталась?
 - Папа в Ленинграде. Он никуда не пошел.
 - А мама твоя где? - спросил Томас.
 - А мама в больнице, она умерла сегодня, - ответила Нина совсем серьезно, и уже не плача.
 - А куда же ты, Нина, собралась? Ленинград далеко отсюда, там война.
 - Никуда, я от них  убежала, - сердито сообщила  девочка, утирая нос рукавом.
 - От кого это от них? - спросил Томас с неподдельным интересом, усаживаясь на траву рядом с ней.
 - Я все слышала, они говорили, что если мама умерла, то меня сдадут немцам, а я убежала! Вот.
 - Да, убежала, вижу. Смелая ты, Нина. Скажи мне лучше, а ты есть хочешь?
 - Хочу.
 - Давай, Нина, так сделаем: мы с тобой сейчас к нам пойдем, посидим дома, поедим чего-нибудь, чаю попьем.
 - Чаю попьем? - Нина вдруг оживилась.
 - А ты, Нина, я вижу, чай любишь?
 - Люблю. Мы дома чай пили с папой и с мамой, у нас варенье было, пряники вкусные. 

Томас взял Нину за руку, ладошка - совсем холодная. Он взял и вторую руку. Его ладони оказались большими, как у папы, теплыми и шершавыми. У папы, конечно же, они были мягче, но все равно Нине показалось, что встретился незнакомый  родной человек. Он выглядел ростом гораздо меньше, чем отец, похожим  чем-то на ее деда, которого Нина помнила. Только бы он никуда не ушел! Она невольно прижалась к нему, они пошли рядом. Нина почувствовала, что из его котомки доносится запах свежей рыбы. Она помнила такое лишь до войны, давным давно.

 - А как вас зовут? - вдруг спросила Нина.
 - Я - Томас.
 - Просто Томас? Вы же старенький! - удивилась Нина.
 - Если хочешь, называй Томас Карлович, а лучше просто Томас, мне так нравится.
 - А вы далеко живете? - спросила Нина, не в силах терпеть и дальше дразнящий запах рыбы.
 - А мы уже почти пришли, видишь дом?

Они подходили к небольшому дому, который Нине сразу понравился. В нем чувствовалась надежность, как и в самом Томасе.

 - А кто еще тут живет? - деловито спросила Нина.
 - А тут у нас весело. Моя жена Гертруда, и у нас здесь нынче  трое детей: Эрика, наша внучка, а еще Андрюша и Соня.
 - Тоже внуки?
 - Тоже, не то же. Они вот тоже одни остались, а теперь у нас, нам вместе хорошо, а теперь и ты с нами будешь?
 - Буду, - засияла вдруг Нина.
 - Ну и правильно, Нина. А еще я тебе не сказал, у нас же кошка живет!

И действительно к ним вышла белая кошка. Потерлась головой о ногу Томаса, посмотрела с интересом на Нину и еще больший интерес проявила к его котомке с рыбой.

Они ступили на порог и вдруг услышали разговор двух женщин. Нина сразу узнала один из голосов, это была Мила! Нина  остановилась испуганно, крепко держа Томаса за руку. Он даже испугался. Нина бросилась ему на руки, зашептала в ухо:

 - Это она, Мила из больницы, она меня ищет, чтобы немцам отдать! - она крепко обняла Томаса за шею.
 - Она?  Я тебя спрячу, а ее выгоню, - шепнул Нине Томас и незаметно зашел с ней в чулан, где ее  оставил, дверь прикрыл, а сам пошел к жене.

 Мила сидела с Гертрудой за столом и как раз рассказывала, что сегодня утром убежала от нее девочка восьмилетняя, у которой мать умерла, хорошая девочка, умная не по годам, хотя в школу не пошла, война помешала. Пока говорили, куда бы ее пристроить, она и удрала. И рассказала, что их адрес  дала другая сестра из больницы.

 - А девочку эту как зовут? - спросил Томас.
 - Томас, послушай, Нина ее зовут, из Ленинграда, - вместо Милы ответила Гертруда. Было ясно, что она уже узнала всю историю и теперь смотрела на мужа вопрошающе.
 - Нина Рунова? - как-то очень серьезно спросил Томас.
 - Да, она, откуда вы знаете? - удивилась Мила.
 - Простите, вас как зовут?
 - Меня - Людмила Михайловна.
 - А меня -  Томас Карлович, очень приятно. Я ее уже нашел, сидела в кустах на берегу и ревела. Она здесь, - он перешел на шепот.  - Я ее спрятал, потому что она ваш голос услышала и испугалась.
 - Почему испугалась? - шепотом спросила Мила.
 - А она слышала ваш разговор, что ее хотят немцам отдать, удрала сразу же.
 - Ой, простите, пожалуйста, - Мила залилась краской.
 - Да ладно, мы привыкли. Вы лучше потихоньку уходите, тогда она бояться перестанет.
 - Да. А у меня есть с собой ее метрика, и  адрес отца в Ленинграде я записала, вам отдать?
 - Отдайте, пригодится.
 - А как вы ей скажете, ну, про вас? - спросила Мила, уже забывшая про свое смущение, с каким-то нехорошим любопытством.
 - А вы не волнуйтесь. Идите. Она там в чулане голодная сидит и ждет.

Мила отдала им пару бумажек и быстро удалилась. Томас вручил жене пакет с рыбой, закрыл за гостьей дверь и пошел за Ниной.

 Гертруда позвала ее по имени.  Нина опасливо огляделась вокруг. Милы не увидела, успокоилась. В комнате все оказалось просто: стол посередине, стулья, полки, шкаф, каменная печь, фотографии на стенах. Светила керосиновая лампа.

 - Ну, здравствуй, Нина, подойди ко мне, - у этой женщины голос оказался  тихим, приятным. - Давай знакомиться, меня зовут Гертруда.
 - Здравствуйте, я Нина.
 - Знаю. Хорошо, что ты нас нашла, - она обняла Нину, почувствовала под руками ее дрожащий скелетик, погладила по голове и растрепанным косам. - Нина, ты останешься у нас, хорошо?

 - Останусь.
 - Вот и замечательно. Сейчас я позову детей, мы приготовим поесть.

 - Томас, - обратилась она к мужу, который подходил к печке, неся дрова и щепки для растопки.

Она стала что-то ему говорить на незнакомом яыке. За долгие месяцы путешествия Нина привыкла слышать разные языки. Тот, на котором говорила женщина, не похож был ни на какой из них. Томас что-то отвечал, растапливая печь. Очень скоро Нина услышала, как в печке затрещали щепки, потом тихо запело пламя. Она сразу вспомнила холодные вечера, когда сидели дома рядом с мамой возле очага в ту последнюю зиму.


Гертруда чем-то напомнила Нине папину старшую сестру, которую Нина видела редко, но очень любила, когда та приезжала к ним.
В комнате появились остальные дети, их познакомили с Ниной. Дети не удивились появлению новой девочки. Наставляемые Гертрудой, все начали что-то делать, из кастрюли на плите повалил пар, запахло картошкой. Самая маленькая девочка деловито стала накрывать на стол. Когда сняли с плиты кастрюлю, поставили большой чайник, а потом Томас вместе с Андрюшей принесли чан  с водой и тоже водрузили его на плиту. Гертруда показала Нине, где моют руки, помогла ей, потому что сразу та не смогла отмыть свои почерневшие ладони.

Они сели за стол, в тишине началась нехитрая трапеза. Ели картошку с подсолнечным маслом, жареную рыбу, огурцы, за которыми Соню посылали в огород, а заодно на столе появился и душистый укроп. После этого маленькая Эрика собрала тарелки и поставила чашки. Перешли к чаепитию, на столе появилась баночка варенья. За чаем уже такой тишины не было, дети рассказывали что-то, а у Нины даже не было сил слушать и вникать, потому что снова она оказалсь там, где тепло, уютно и все сидят вместе, пьют чай с вареньем. Кошка Катрин устроилась возле Нины.

Нельзя было засиживаться долго. Гертруда поручила Томасу соорудить Нине место в комнатке с Соней, Андрей и Эрика занялись уборкой посуды со стола, а сама она пошла приготовить все необходимое, чтобы Нина могла помыться. В чане согрелась вода, мужчины помогли перенести его. Гертруда пошла искать одежду,  чтобы Нину переодеть, кое-что из дочкиных вещей, уже, казалось бы, ненужных, но целых и сохранных, она нашла в шкафу и в старом сундуке. Помыть Нину решила сама. Распустила косы, долго полоскала ей голову, заодно, надев очки, проверила, нет ли там "нежеланных гостей". К изумлению своему она их  не обнаружила. Приготовленный керосин не пригодился. Когда мытье уже заканчивалось, Нина стала засыпать. Уже сонную, ее расчесали, надели старую ночную рубашку, слишком большую для нее. Гертруда позвала мужа, и Томас отнес девочку в комнатку, где приготовил ей ночлег. Когда Соня пришла, Нина спала, ничего не слышала. 

Нине снова приснилась зима и тот пожар за крышами домов. Она вновь смотрела на огонь в тишине, но в этот раз показалось, что он удаляется, а она вместе с замерзшим окном медленно улетает куда-то прочь.


9.

Так началась у Нины новая жизнь в доме этих добрых людей, приютивших ее и других детей. Она недолго чувствовала себя новенькой, освоилась быстро, подружилась с  детьми. С Андреем они оказались ровесниками, а Соня, хоть и была на год ее старше, но из-за малого роста и худобы выглядела младше.

Гертруда и Томас все время занимались какой-нибудь работой, дети помогали им. Даже если помощь особенно и не требовалась, все равно звали, чтобы принести, подержать, посоветоваться, дать задание и проверить, как продвигается. Никто из детей один не оставался. Постепенно Андрей учился у Томаса  мастерить, Соня проявляла способности к шитью, а Нина с интересом постигала науку кухни. Те школы, что работали в городе, были переполнены. Дети уже туда не попали, и пришлось с ними заниматься дома.  Соня перед войной  пошла в первый класс, проучилась год. Потом - война и все беды. Все, чему учили в первом классе, забылось. Читала она  очень плохо, и Гертруда учила ее заново по букварю. Соня поначалу учиться не хотела, но в какой-то момент все стала быстро наверстывать.  А Нина читала хорошо, с ней больше занимались письмом, арифметикой. И это не было похоже на уроки. Всегда во время работы по дому просили что-нибудь сосчитать, задачки рождались прямо на месте. Дети даже сами не замечали, что помимо повседневных домашних дел непрерывно идет учеба. Нина читала детские  книжки Эрике, та незаметно постигала грамоту. А еще Нина все время слышала немецкий язык, начала понимать и довольно быстро заговорила сама. Следует заметить, что в первые же дни она все узнала про них, они сами рассказали, и после ей даже смешно было вспоминать о том, как она их испугалась. Те, которых нужно бояться, - далеко отсюда. А бояться Гертруду, Томаса, Эрику - такое и в голову не придет. Она вообще много узнала о жизни нового и очень важного. И еще научилась понимать кое-что: ей, Соне, Андрею  хорошо сейчас, потому что эти люди их спасли, они стали жить одной семьей, но не нужно об этом разговаривать ни с кем. Видели они, что на улицах встречались другие дети, и много, им гораздо хуже. Знали, что старики всем на свете помочь не могли, как бы этого ни хотели.  Об этом не говорили. И все уяснили еще одно правило: немецкий язык - только дома.

А как только Нина начала писать, Томас поручил ей сочинить письмо папе, обещал помочь, проверить, исправить, если нужно будет. Он не сказал ей, что почти сразу стал отправлять письма Павлу Григорьевичу по оставленному Людмилой адресу, и понятия не имел, есть ли шанс у его посланий добраться до адресата в осажденном городе. Рассуждал лишь, что чем больше он пошлет их, тем выше шанс на успех. И продолжал писать.
А Нина медленно сочинила и крупными буквами написала свое первое письмо. Она сообщила об этом торжественно. Гертруда и Томас по такому случаю прервали свои дела, надели очки и сели его читать. Они решили ничего не исправлять. Со всеми ошибками оно получилось гораздо правильнее, нежели без них. Похвалили, Томас обещал завтра же его тоже отправить. И вернулись к делам. В других немецких семьях недавние поселенцы, которых уже по возрасту в трудармию не мобилизовали, потихоньку обустроились, как-то наладили быт. Томас и Гертруда помогали им строить, заводить самое необходимое, обставляться, а те их выручили, собрав детские вещи, что остались без употребления. К зиме у всех детей была теплая одежда.

  продолжение http://www.proza.ru/2014/12/22/1275


Рецензии
Прочитал эту треть.ю. главу очень внимательно. Написано хорошо. интересно, особенно первая половина. Впечатление, это никак не глава повести, это - отдельный рассказ, лишь кое-где в нём упоминается Ленинград, но это может быть в любом рассказе. Вспомнилась прочитанная лавным-давно повесть " Трое в серых шинелях". Вот, уж, действительно, повесть! Единым массивом и - ни одной главы! И, ведь, не вырвешь ни куска из двухсотстраничной вещи! Сергей, приехал на два дня с дачи и до чего же комфортно за клавиатурой!

Эргэдэ   12.08.2017 23:14     Заявить о нарушении
Мне трудно себе представить, как можно покидать дачу даже на два дня, когда лето у вас выдалось такое короткое и холодное. Мы здесь уже считаем дни, оставшиеся до отпуска, скорее бы в прохладу финских лесов (каждый год туда).
Конечно же, в этой части Ленинград упоминается мало, потому что действие происходит слишком далеко. Приходилось сопрягать географию с воображением.

Сергей Левин 2   13.08.2017 07:07   Заявить о нарушении
Доброе утро. Открыл компутер, перечитал написанное и не понял, с чего это меня вдруг бросило вспомнить более полувека назад читанную повесть. А хотел-то отметить "немецкий вопрос". Очень правильно и - по ходу рассказа - во-время вставлена эта тревожная тема; до сих пор икается нашим согражданам справедливо (и талантливо!) вдавленная в население страны ненависть к понятию "немец", не "фвшист". Я где-то писал, как сам - в шестидесятые уже! - выходил из троллейбусов при появлении в них немецких офицеров-гедеэровцев. А ведь издавна, поколениями жившим в стране немцам было и в начале войны да и потом, ой, как трудно в тихо (а , порой, и отурыто) ненавидящем окружении! Очень хороший эпизод. Я много раз сталкивался с теми, уто сохранил, несмотря ни на что, свою немецкость - будет время и желание, посмотрите в "Рымникский". Был у меня ещё Эдька Крюгер, с кем ездили на "шабашку". Только я - "выскоками", а он пошёл на постоянное... Забыл хорошее слово, как оно называлось - потом вспомню.

Эргэдэ   13.08.2017 12:43   Заявить о нарушении
Вспомнил! Это называлось "пойти на марафон". Человек, побыввав один раз на шабашке и, приобретя опыт, знакомства и прочее, сам организовывал бригаду и, заключив соответствуюшие договоры, что либо строил, налаживал или просто занимался погрузо-разгрузкой чего-либо, например, аммонита. Эдька вернулся через пять лет в свой отдел главного технолога завода.

Эргэдэ   13.08.2017 13:14   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.