Маршрут с пересадками

Уже не первый раз случается, только подползает осень, начинаю вспоминать какие-то давние истории. Как одно с другим связано - ума не приложу. А что такое осень в нашем понимании? Густая череда праздников подходит к завершению. Вечером из дома выйдешь, а там уже не жарко. Синоптики обещают через пару дней легкое похолодание и даже с некоторой степенью вероятности - дождик. Ну, это вы, ребята, слишком оптимистичны. Не через пару дней, попозже. И мы понимаем, что рано или поздно долгожданный первый дождь придет. Ждем. Дома пока что плюс 26, но прохлада вот уже скоро-скоро к нам пожалует. Такое душевное томление после семи месяцев лета и зовется у нас осенью. А как польют дожди, скажем - зима пришла.

Снова вспомнилась история двадцатилетней давности.

Я работал в большой и знаменитой больнице в городе Иерусалиме. Она славилась как светоч науки и практики. Не существовало какой-нибудь даже самой узкой специальности, не представленной в ее стенах. А профессоров - пруд пруди. А таких, кто, понятное дело, завтра непременно профессором станет, тоже полно. И как станут - держитесь и трепещите, старые профессора, вам многое припомнят. Я был далек от этих высоких сфер, проходил специализацию по своей любимой хирургии, делал в месяц по двенадцать дежурств, тянул лямку повседневной работы в отделении. А еще нужно было учиться, готовиться к экзаменам и сдавать их. За перипетиями "звездных войн" наших светил я наблюдал со стороны и снизу, заодно делал для себя выводы, чего я хочу делать потом, а чего - не хочу. А заодно мечтал закончить именно там свое обучение, сдать все экзамены и найти работу совсем в другом месте, где не будет бесконечных войн и рутинного поедания коллегами друг друга. Мне, как стороннему наблюдателю, было легче. А те, кто постарше и поопытнее, искренне не понимали, что можно собрата и коллегу не пожирать, ведь подумают, чего доброго, будто ты не свой. Свой - это тот, кто проглотит и не подавится.

Однако, работа делалась, иначе всю склочную шайку давно бы повыгоняли. И многое делалось вполне на мировом уровне. Имя нашей славной больницы гремело повсюду, люди ехали издалека со своими недугами. Конечно же, у нас немало делалось пересадок органов, что требовало очень много сил, средств, персонала, лекарств, а главное - людей, готовых в любое время суток примчаться и работать. Здесь ничего нельзя распланировать заранее, только быть готовыми и быстро развернуться в нужный час, как на войне. Если больные, ожидающие органа, известны, все их данные, включая важнейшие генетические параметры - в компьютере, то донор всегда появляется внезапно. Если с почками еще есть время на подготовку, то печень, сердце - это  без задержек. Конечно же, чаще всего такие приключения случались по ночам. Есть донор - мгновенно проверяются его данные, и компьютер тут же выдает имя того ожидающего, кому это больше всех подходит. С ним связываются, срочно вызывают в больницу, и понеслось-поехало.

Я сам для себя еще тогда уяснил, что в этой области работать не хочу. Слишком сложно и драматично, зачастую результат непредсказуем. Если сегодня, завтра, через неделю все в порядке, то рано праздновать победу, через две недели все может обернуться катастрофой. А может и раньше. То ли дело в нашей обычной хирургии: прошла неделя, и все в порядке - радуйся и кончай психовать.

Раз уж все приключения с пересадками случались ночами, то дежурным нужно больных принять, записать, все анализы отправить срочно, к операции подготовить и после этого отправиться вместе с ним в операционную на много часов помогать  виртуозам. А там наша работа - держать ретракторы, сушить поле, вязaть узлы, срезать нити, а заодно выслушивать крики, визги, хамство в свой адрес и понимать, что нечего на это реагировать, оператору во сто крат труднее, чем тебе. В приемном покое оставалось на одного дежурного меньше, и, соответственно, работы больше. Утро сменяло ночь, дежурство заканчивалось, но если операция продолжалась, то никуда не исчезнешь, такое и в голову не придет, все планы на день летят к черту. А хирург после операции домой не уходил, мог прилечь где-нибудь в комнатке, но все время оставался рядом, вдруг что-то не так и нужно быстро открыть заново, всякое случалось.

Начало той истории тоже случилось на моем дежурстве. Сперва пронесся слух об ожидаемой пересадке печени, а вскоре мне позвонил наш ведущий трансплантолог, неутомимый доктор Ахмед Ид (теперь уже давно седовласый профессор).

 - Сергей, ты дежуришь сегодня?
 - Я, доктор Ид, - ответил и невольно вздохнул, потому что все понял.
 - Там скоро к тебе в приемный приедет больной на пересадку, ты его прими быстро, все запиши, оставь все другие дела. Помнишь, какие анализы отправить нужно?
 - Помню. И кровь закажу. И снимки сделаю.
 - Молодец, еще чего-то помнишь, - его тон сделался строже. - Я приеду, и чтобы все было готово, понял? Забудешь что-нибудь - убью!
 - Не убьешь.
 - Ладно, пока.

Гудки.

Пока больного нет, быстро попытался разобраться с остальными. Напарник опечалился перспективой остаться на всю ночь одному в приемном. Ничего, молодой, сильный, местный, амбиций - полные штаны, справится как миленький. Законы дедовщины универсальны и работают везде.

Сестра позвала меня и вручила историю болезни.

- Вот, этот на пересадку печени приехал. Он - там, - Она показала рукой в сторону дальней койки.


 Больной ждал за задернутой шторкой. Судя по ее непрерывному трепыханию, там не только больной, кто-то еще. И трое крутились поблизости. Пока я пробежал глазами имя, фамилию и записанные пульс, давление, температуру, услышал дружный смех со стороны той самой койки. Только подошел и приоткрыл занавеску - тут же снова все расхохотались. Увидели меня и не в силах были унять смех. Лежавший на койке пациент со всеми признаками цирроза печени на лице сиял улыбкой во весь рот. Стоявшие рядом с ним тетки никак не могли перестать смеяться, утирали щеки ладонями и с обожанием смотрели на лежащего. А он взирал на них со своей приподнятой кровати как добрый триумфатор с высоты боевого коня на поверженный город после привычно легкой победы. Невольно я тоже улыбнулся. Попросил сопровождающих оставить нас вдвоем, приступил к своей работе. Мужику сорок лет, родился в стране, родители из Марокко,  по профессии - наш коллега, медбрат. Прежде работал в другой больнице, а в последние годы - в поликлинике. Когда-то подхватил гепатит, потихоньку все превратилось в цирроз печени. В список ожидающих пересадку  попал уже несколько лет назад, а сегодня ему сообщили, что есть подходящий донор, вызвали срочно в больницу. Он рассказывал, я записывал, попутно брал все, что нужно, поставил венозный катетер. Даже рассказ о своей болезни этот веселый марокканец умудрялся приправлять шутками, чаще "ниже пояса". Я не всегда мог сдержаться. Когда я закончил и вышел с историей болезни, все сопровождающие ринулись к нему обратно, и стоило  отойти метров на восемь, вдогонку услышал смех.

Все было готово. Из операционной позвонили, чтобы нашего больного везли туда. Я прикинул, что пока санитар придет, пока то да се, успею навести порядок в приемном перед уходом на много часов. В итоге пришлось догонять. При входе в оперблок еще раз сверяют все данные: кто приехал, на какую операцию, сестра заполняет необходимую форму, и уже теперь анестезиолог начинает свою проверку. Я еще не открыл туда дверь, как услышал смех. Вошел. Анестезиолог, сестры, санитар и доктор Ид хохотали в голос. Больной озирал их довольным взглядом.

Операция шла долго, но ничего экстраординарного не случалось. В какие-то критические моменты возникало напряжение, однако всякий раз обходилось без проблем. Время летело незаметно. Ид почти не рычал на меня. Часов в шесть утра  закончили. Со всеми трубками, проводами и кучей навешанной аппаратуры больного медленно покатили в реанимационное отделение. Хирург отправился на беседу с родными. Я вышел туда вместе с ним и заметил, что народу прибавилось. Они ждали, не теряя хорошего расположения духа. Уходил, и у меня что-то екнуло внутри: опять это веселье бесконечное, ой, не к добру...

Я оказался прав. В первый день все шло гладко, больной, как и положено лежал в своей реанимации под наркозом, подключенный к аппарату искусственного дыхания и ко всем мыслимым мониторам. Анализы брали по несколько раз в день, давали кучу лекарств. Со второго дня сперва началась чехарда в анализах, назавтра - изменения показателей мониторов. Дальше - хуже и хуже. Что ни делалось - не помогало. Постепенно стали отказывать почки,  страшная туманная бабочка накрывала его легкие на снимке и означала "Острый респираторный дистресс-синдром".

Консилиум продолжался долго. Собрали всех. В чем причина, что можно сделать? Отправляли дополнительные анализы, пробовали те или иные средства. Ничего не помогало. Вывод оказался прост и оттого еще более страшен: катастрофическое молниеносное отторжение пересаженной печени. Никакие лекарства, призванные этот процесс предотвратить, полученные больным сразу после пересадки, никакого влияния не оказали. Больной без печени. Он умрет. Своими отчаянными действиями мы лишь можем дать небольшую отсрочку. А спасти его теоретически может только одно: взять в операционную, убрать эту печень, пересадить новую. Срочно. Как мы знаем, между теорией и практикой существует некоторый зазор. Он годами ждал своего донора и дождался. Я случайно застал беседу с семьей после консилиума. Они выслушали, что-то спросили, получили ответ. Улыбок на сей раз не появилось, но они стали заверять нас, что все будет хорошо. Они хотели поддержать нас, а не  наоборот.

По всему миру разослали сигнал SOS. Требовалась срочно печень, и параметры были указаны. Оставалось молиться и надеяться.

На пятый день после пересадки я снова дежурил. Мне позвонил доктор Ид.

 - Ты опять в приемном?
 - Да, а в чем дело?
 - Смотри, ты мне ночью будешь нужен. Нашли нашему печень в Америке, - голос мэтра помягчел. - Бывают чудеса на свете.
 - В Америке? Так это же далеко! - залопотал я.
 - Слушай, сейчас из Нью-Йорка вылетает "Конкорд" в Париж. Печень на борту. В Париже наш самолет сразу ее забирает - и сюда. Успеем.
 - А что, прямого рейса сейчас не будет?
 - Проверили. "Конкорд" с пересадкой - быстрее. А из Парижа  не рейсовый самолет, а специальный. Он ждет в Орли. Примет печень с "Конкорда" и взлетит сразу.
 - А больной протянет несколько часов и еще одну  операцию? - робко спросил я.

То, что мне Ид ответил, я приводить не стану.
 
А дальше все проходило, будто решили высадить стратегический десант, который решит исход войны. Шли сводки: "Конкорд" идет на посадку", "Конкорд" благополучно приземлился", "Наш специальный борт принял контейнер и выруливает на взлетную полосу". Пора было забирать больного в операционную. Его аккуратно с немыслимыми предосторожностями и со всеми навешанными приборами медленно перевезли туда. Банк крови больницы приготовил все, что у них имелось,  связались с Центральным Банком Крови страны на случай срочного пополнения. Одного анестезиолога для такого случая мало, приехали специально двое очень опытных. И народу в операционной так много набралось, что ни до, ни после мне столько не припоминается. Никаких "зевак", у каждого - своя работа.

С одной стороны, спешить нельзя, потому что даже малая погрешность дорого обойдется. Но с другой - сводки идут, и к прибытию органа мы должны быть готовы сразу пересаживать. До посадки борта оставалось часа два с половиной, когда мы открыли больному живот. При этом любой шаг сопровождался кровотечением, кровь не сворачивалась. Больному лили плазму, тромбоциты. Анестезиолог, отличавшийся железным характером и никогда не склонный паниковать, на сей раз  умолял:

 - Ребятки, аккуратно, пожалуйста, прижимайте, кладите зажимы. Поймите, я переливаю литрами, это же кровь, не вода. А он совсем никакой!
 - Не учи меня, - рявкнул Ид. - А ты куда смотришь? Открой шире!

Это уже адресовалось мне.


В животе открылась картинка страшная. То, что несколько дней назад было пересажено больному и выглядело как нормальная человеческая печень, превратилось в зеленую склизкую бесформенную массу. Такого никому прежде видеть не приходилось. Когда все посмотрели  и каждый ахнул по-своему, в операционной стало тихо, только пищали мониторы. Работали все молча, иногда доктор Ид тихо командовал ассистентам. Потихоньку он отделял все сосуды, чтобы убрать аккуратно всю зловещую зелень.  Этот этап приближался к концу, когда объявили:

 - Печень перегрузили из самолета в амбуланс. Они выезжают к нам.
 - Мы готовы. Осталось работы на полчаса, - вслух сказал доктор Ид.

Он отделился от полой вены с подстраховкой в виде обходного шунта и вытащил гнилую печень. Всем велел перемыться заново.
И тут приехал драгоценный груз. Контейнер-холодильник торжественно вплыл на каталке в операционную. Сняли крышку. Сверху лежал небольшой отпечатанный бланк:

Unknown black man.
Severe brain injury.
O(Rh+)
HIV negative

Good luck!

(Неизвестный черный. Тяжелая мозговая травма, группа крови такая-то, ВИЧ - отрицательный. Удачи!)


И все, коротко и понятно. Опять закипела работа. Неутомимый Ид аккуратно шаг за шагом присоединял новый орган, открывал сосуды, наблюдал, как орган наполнялся кровью, превращался заново в живой. Вдруг наш анестезиолог встал во весь свой высоченный рост, изумленно высунул голову  над занавеской и спросил:

 - Эй, ребята, а что вы там такое сделали?
 - Что-то снова не так? - Ид посмотрел на него с тревогой.
 - Наоборот, все улучшается на глазах. Я приборам своим не верю. Охренеть! И моча появилась, вы слышите?

Я посмотрел снова в рану и заметил, что кровь не скапливалась больше лужей, появились сгустки. А из еще не пришитого общего желчного протока начала капать золотистая желчь. Орган заработал, а больной сделал резкий разворот от смерти к жизни. Часа через полтора операцию закончили. Учитывая, что больному предстояло надолго оставаться на аппарате искусственного дыхания, предусмотрительно вывели трахеостому. Так положено в этой ситуации.

Больной вернулся в реанимацию. Там есть специальный бокс полной изоляции. Нужно войти - переодевайся, и чтобы непременно - колпак, маска, бахилы, перчатки. После всей эпопеи боялись любой случайной инфекции. Теперь не решались заикнуться, что все идет хорошо, чтобы не сглазить. Даже когда показатели позволяли убрать какой-нибудь препарат, свое дело сделавший, или удалить дренаж, по которому уже ничего не выделялось, говорили, что денек подождем, еще раз убедимся и тогда... А назавтра хотели убедиться еще раз, перепроверить анализы, и, может быть, только после этого убрать. То, что не произносили вслух, понимали отлично: мужик поправляется, и это факт.  В бокс  к нему никаких посетителей, ясное дело, не допускали, с семьей беседовали каждый день очень аккуратно и без особых заверений, что все самое страшное позади, однако проходя мимо них в коридоре, можно было снова услышать смех, будто наш веселый марокканец телепатировал свои шуточки сквозь стены.

Шли день за днем, ему убрали наркотики. Дышал сам, но аппарат немного помогал. Через зонд получал питательные растворы. Говорить он не мог, но на обходах шутил глазами и гримасами. Его полюбили все, особенно сестры. В реанимационном отделении работал целый интернационал сестер: местные и заморские. Иерусалим - город особенный. Он притягивает разных людей по разным соображениям. И они приезжают, остаются надолго. У нас работали филиппинки, американки, одна - из Новой Зеландии. Опытные, ответственные. Американка Мегги, строгая, знающая, очень набожная христианка, работала давно. А до этого побывала и в Африке, и в Центральной Америке, и еще где-то. За глаза ее называли Мать Тереза, она однажды услышала и возмутилась. Оказывается у нее с настоящей Терезой есть серьезные расхождения  во взглядах, мы не очень поняли, но это нас и не касается. Строгая Мегги привязалась душой к нашему пациенту, занималась им много. Каждое новое назначение воспринимала настороженно, а еще пуще того ее пугала отмена прежних.

В одно утро при передаче смены ночная сестра сообщила: у больного выпал катетер. Заменили, не придали значения. А когда то же самое повторилось во второй и третий раз, все были немало озадачены. Что-то не так.

Надо заметить, что на главном сестринском посту в реанимации, напоминающем пульт управления, на экраны выведены мониторы каждого больного. Если что-нибудь случается - сразу видно и слышно. А тут кто-то напомнил, что в отдельном боксе нашего больного есть видеокамера, которой почему-то не пользуются. Да, оплошность налицо.

Я снова дежурил. В приемном покое ночью стало спокойно, я решил заглянуть в реанимацию, проведать. Тихо открыл дверь и обнаружил, что дежурный доктор и сестры сгрудились над небольшим телеэкраном. Я услышал всхлипы и смех одновременно, видел только их спины и затылки. Никто не заметил, как я вошел, подкрался поближе и пополнил ряды зрителей. Камера там стояла качественная, картинка на экране - отчетливая. В кадре наш драгоценный весельчак, откинув простынку и зажмурив глаза, самозабвенно предавался занятию рукоблудием.
Наблюдающий зрелище персонал веселился, а сидевшая возле экрана набожная Мегги плакала от счастья.

Наутро заведующий реанимацией профессор, чопорный джентльмен, распорядился подготовить пациента к переводу в обычное отделение.

 - Тоже мне, шутник нашелся. Пусть там у них в хирургии публику развлекает! - Таков был вердикт.


Рецензии
Сергей, великолепный рассказ.
Очень неожиданными бывают развороты от смерти к жизни. И наоборот...
С благодарностью за Ваши писательские и врачебные труды

Марина Клименченко   07.08.2017 14:13     Заявить о нарушении
В этой истории меньше всего моих врачебных трудов. Я был лишь скромным ассистентом. Здесь пример редкой удачи. Возможно, судьба оказалась милостива к тому весельчаку.
Вам же я вновь очень благодарен за добрую оценку.

Сергей Левин 2   07.08.2017 14:26   Заявить о нарушении
На это произведение написано 12 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.