Дурная ночь

 Дима успел отъехать от дома метров на триста, застрял в переулке из-за коммунальщиков, которые неспешно опустошали помойные бачки и наполняли закрома своей могучей зеленой машины новым содержимым. Дождь зарядил примерно с полчаса назад и потихоньку набирал обороты. Теоретически все здесь этому рады, но при условии, чтобы оказаться под крышей. А если нет? Кто-то сидит в сухости, а кому-то приходится эти осклизлые вонючие контейнеры выволакивать, к машине подтаскивать, надевать на держалки, и чтобы оттуда все вытряхнулось, а  что-нибудь как назло прилипнет и падать не захочет или, наоборот, выскочит разом мимо цели. А еще вода попадет за шиворот, под рукава, и эти гады, для которых все делается, выстроились в своих машинах и ждут. Не гудят, этого еще не хватало, ждут тихо. Ничего, подождут, на них не капает, и пусть так не смотрят, и пальчиками своими чистыми по рулю не перебирают, здесь люди работают.

 Дима ждал. Не выспался. Лег поздно, досматривал поздний  матч. Засыпал долго. Под утро снилось странное: его позвали в приемный покой посмотреть больную, показалось, что узнал ее, но не вспомнил. Явно встречались прежде, не в больнице. А она сильно изменилась.  В голове вертелась смутная неловкость, будто виноват. На том и проснулся, опередив будильник на пару минут. Утро началось по-дурацки: встал рано, вышел в кухню, ни с того, ни с сего уронил чайник. Наделал шуму, Рита проснулась, испугалась, выскочила к нему. Дима уже возил тряпкой по мокрому полу. Рита посмотрела тяжело на мужа и на цыпочках пошла проверить внука.  Малыш  благополучно продолжал спать, что сразу смягчило гнев жены. Она ограничилась лишь обычным в таких случаях изумлением насчет совместимости хирургии с кривыми руками.

 Дурацкое утро чаще всего тянет за собой такой же день. Это еще не беда, таковых не столь уж мало. Но Диме предстояло продолжение на дежурстве, что сильно портило настроение. Он не боялся работы. По натуре он всегда был лентяем, но не лодырем. Когда есть что делать - лучше всего сделать, чтобы отвязаться, чтобы не давило, не висело, не напоминало о себе и вообще поскорее оказалось позади.

 Помоечники медленно продвигались со своим зеленым чудовищем. Дима знал, что на следующем перекрестке они свернут направо, все ожидающие проскочат мгновенно вперед и забудут о них до следующего раза. А пока что он невольно начинал представлять картины самых нежеланных ужасов, которые испортят ему дежурство. Вариантов много.   Дед с кишечой непроходимостью после многих операций, когда сплошные спайки, никуда не добраться, словно бетон, и так всю ночь медленно с ним провозишься. А еще - алкоголик с циррозом и кровотечением, которое не остановить никак. Или травма, падение с высоты, весь расколошмаченный, живого места нет, что ни делаешь с ним - все без толку...

 Дима ехал уже быстро по длинной широкой улице, дождь не унимался. Обещали его на весь день. Значит, аварии будут, эти придурки ездить тише не станут. Сам себя ругал за такие фантазии, но они назойливо лезли в голову. Дима любил здешние дожди, и не за то, что их пора совсем недолгая, что они - благо, и иссохшая страна так их ждет. Когда тучи затягивали небо, казалось будто нет рядом бесконечной пустыни с соседями, враждой, коварством, а есть покой, изобилие, красота. А если нависал серой пылью горячий и злой хамсин на несколько дней, то от него не только головная боль, а кажется, что чертова пустыня враз сотрет это недоразумение в виде цветущей страны-полоски у синего моря.
День получился суматошный: обход, две операции прошли гладко, успел вовремя на прием в поликлинику. Народу пришло много, ни с кем не задержался, принес оттуда секретарше целую стопку направлений на операции. Время шло быстро, близился час дежурства. Дима прошел с заведующим по тяжелым больным. Здесь сюрпризов не нашлось. Потом взглянул еще раз, с кем придется вместе лямку тянуть вечером и ночью. Порядок такой: двое дежурных в приемном, третий - в отделении, с ним еще стажер, а Дима - над ними начальник, шеф, босс, царь и бог в одном лице. Торчать там все время не обязан, его вызывают, когда операция, когда есть проблемы, вопросы, когда что-то серьезное, а нередко еще - когда дежурному самому думать неохота, отчего же не перекинуть на старшего, если он за все в ответе.

 Дима спустился в приемный покой.  Увидел сидевших рядом молодых коллег. Как раз работавшие утром передавали смену.
- Привет, проблемы есть? -  спросил Дима с притворным безразличием.
 - Пока не нашли, - ответил Амнон, первый дежурный.
 - Уже хорошо, продолжайте.
 - Нам осталась только одна,  пока не видели, терапевты позвали посмотреть.
 - Кто-то пошел?  - спросил Дима, почему-то предчувствуя подвох.
 - Да, туда Рами пошел, - у Амнона появилась на лице едва заметная усмешка.

 Дима ее понял. Рами начал работать несколько месяцев назад. Пришел в хирургию поздновато. Он закончил университет как биолог, блестяще, с отличием. Еще студентом опубликовал что-то серьезное и поэтому вполне естественно пошел на докторат в своей же Alma Mater. Побывал на стажировке за границей, вернулся, сделал свою третью степень быстро и успешно, и вдруг совершил резкий поворот: убежал прочь с наезженной колеи, понял, что нужна ему медицина. Он заново превратился в студента. Eму засчитали много из теоретических дисциплин, значит, уже не шесть лет учебы, а четыре, и он все это проделал. Особо рассказывать про учебу Рами не любил. Из того, что узнавали коллеги, можно понять: прежней легкости как не бывало, учеба давалась трудно. Его великолепные знания теории отчего-то не помогали, а мешали, когда их нужно применить к конкретному больному. Жалобы, история, симптомы, анализы, одно к другому, в голове выстраивалась логичная и обоснованная цепочка умозаключений, уже виделась проблема на молекулярном уровне, но это лучше оставить при себе, он помнил: главное - диагноз. Пожалуйста, он выдавал диагноз, обоснованно, не с потолка. И кто-то рядом, не имевший в своем багаже и четверти его знаний, в один миг разрушал его, потому как зрел в корень, а Рами частенько - мимо.
Амнон в команде молодых верховодил. Он, от природы удачливый, наделенный чутьем, умел свои знания применить по делу, чувствовал опасные диагнозы и ситуации, и руками работал шустро. Бывало, что один раз на операции поможет и в следующий  уже делает сам без единой подсказки. На конференциях докладывал бодро и лаконично. Среди проходивших с ним вместе резидентуру был лишь один, кто ему не уступал профессионально, Миша, но тот со своей скромностью и тяжелым акцентом - явно не конкурент. Дима охотнее помогал Мише. 
Рами подошел к ним, выглядел растерянным, начал рассказывать, что посмотрел больную, ей восемьдесят четыре года, тяжелая, выглядит ужасно, рассказать сама ничего не может, потому что давно пребывает в глубокой деменции. Ее няня-филиппинка заметила со вчерашнего дня ухудшение. Давление низкое, дышит часто.  Рами взял анализы и пришел сообщить.

 Дима наблюдал, как Амнон устроил ему форменный допрос, а остальные сидели рядом и наблюдали. Амнон спрашивал аккуратно, нарочито спокойно, но нельзя не уловить глубоко завуалированную издевку. Диме становилось от этого неприятно, особенно потому, что и остальные все слышали, становясь зрителями на трибунах цирка. Рами в своих предположениях явно уплывал в сторону от главного, а Амнон, врач гораздо младше его, уже по одному лишь сбивчивому рассказу уверенно нащупывал истинную проблему, чувствовал  право вожака изощренно ставить другого на место. Обиднее всего Диме становилось из-за того, что в уважаемой профессии, требующей знаний, деликатности, наблюдательности, человеческого такта, срабатывали законы стаи с торжеством сильного. И сильный этот оказывался прав по существу, а не по форме. Дима вновь пожалел Рами, умного взрослого человека, сперва состоявшегося в науке, но по каким-то странным причинам выбравшего другой путь, мало что медицину, так и вовсе хирургию, в которой ему ничего не светит. Поздно, нужен другой возраст, иной характер. Здесь научиться можно, пока ты молод, есть кураж, еще не дорос до полной ответственности. Сам Дима начинал совсем молодым, а после оглядывался назад - ужас брал от того, что порой прежде вытворял. А когда повзрослел и стал понимать, - уже многому научился. И как парню объяснить, что  лучше самому уйти, подыскать более подходящую нишу? Пока еще не поздно. Диме легче было его пожалеть, чем сказать самому в глаза. Он не скажет - остальные его потихоньку выживут, от этого понимания делалось неловко. А с другой стороны, они правы, здесь работать нужно, а не биться в поисках себя взрослому человеку. Сам пусть соображает и решает без подсказок. И кто его на работу брал, начальник? Так пусть тот с ним и беседует.

 Ясно, что новая больная - это самая серьезная проблема на данный момент. Не дослушав до конца рассуждения Рами, Амнон встал и пошел сам ее смотреть, остальные - за ним вместе с Димой. Все, что увидели,  оказалось хуже самых дурных предположений. Полная деменция, серое лицо, искажающееся гримасой боли при одном только прикосновении к животу, она еще издавала какой-то птичий страшный крик. Перитонит. Няня-филиппинка сидела рядом, смотрела печально на докторов, на вопросы отвечала односложно, протянула  бумажку с номером телефона хозяйки. Поставили инфузию, взяли еще анализы, потом - зонд, катетер и прочие удовольствия, кардиограмма. Дима набрал указанный телефон. Хрипловатым голосом ответила женщина, дочь нашей старушки, Дима кратко объяснил ей ситуацию. Оказалось, что на дочь давно оформлено опекунство, и есть все документы. Она по телефону попросила необходимые исследования сделать, а решения уже обсудить с ней.  Oбещала приехать сегодня же.

 Рами дежурить не собирался, но заявил, что останется с больной. Амнон сухо сказал своему напарнику, чтобы занимался всеми остальными. Абед, молодой и красивый араб, понимающе кивнул и бросил взглад с улыбкой слегка надменного сочувствия Рами. Дима заметил и вспомнил псарню Троекурова. Принято было считать, что  Абед хорошо воспитан и наделен изысканными манерами, однако сейчас повел себя дурно.
После всех проверок в сухом остатке оказалось: перитонит, свободный газ в животе, значит, - дырка в кишке, давление низкое, обезвожена. Нужно готовить и оперировать, если это еще имеет смысл. Прогноз близок к нулевому, если называть вещи своими именами. Нужно согласие дочери, она - опекун. Ждем. После капельниц чуть поднялось давление. Рами от нее не отходил. Дима с тоской подумал, что если дойдет дело до операции, придется его с собой брать, неудобно отказать. Если он уже остался. И неизвестно, как все сложится по времени.   

 И без этой старушки работы оказалось немало. Прооперировали парня с аппендицитом, женщину с ущемлением грыжи. Дочка так до сих пор не приехала. Дима ей перезвонил, она раздраженно ответила, что помнит и скоро приедет. Дима не мог уйти, пока нет решения. Она появилась после девяти вечера. Разговор много времени не занял: Дима объяснил ситуацию предельно лаконично, что операция может оказаться единственной надеждой выжить, но шансов и с ней мало. Она выслушала внимательно, похоже, все поняла. Попросила еще несколько минут на звонки. Пока обзванивала родных, Дима связался с операционной, где и без него работы было по горло. Привезли срочное кесарево, а за ним - ребенка с опасным переломом.

 Прошло минут десять. Дочка согласилась на операцию. Сказала, что насчет шансов все понимает. Она подписала согласие. Больная продолжала получать растворы, антибиотики. Давление удалось поднять, продолжали готовить. Ясно, что работать придется ночью.

 Дима и Рами сидели в комнате отдыха при оперблоке, ждали, пили чай. Пообещали, что больную вот-вот привезут из отделения. Предыдущая операция только что закончилась. Дежурный анестезиолог зашел узнать подробности. Его звали Дани. Улыбчивый, добродушный человек, почитатель Стива Джобса, всегда обвешанный разнообразными гаджетами, которые на нем звонили, пиликали, гудели. Миша дал  ему прозвище "Доктор iБолит". Он одновременно всегда находился здесь и еще где-то online, то с кем-то беседовал, то наводил справки. Сейчас Рами сообщал историю больной, а iБолит уже высматривал проценты вероятности той или иной проблемы. При этом нить разговора умудрялся не терять. 
Больную привезли. Дани пошел ее проверять. В комнате работал телевизор. Звук убрали, чтобы на мешал. По "National geographic" крутили излюбленный сюжет: Аляска, лосось идет на нерест вверх по реке, выпрыгивая из воды на порогах, медведи ловят рыбу, наедаясь надолго вперед. Потом подводная съемка открывает картину, где сотни рыбин немыслимой брачной окраски с тупыми от долгого воздержания рожами, ведомые одним лишь инстинктом, одолевают бурное течение, уходят в верховье реки, чтобы в экстазе выметать все из себя и погибнуть.  И снова медведи, и снова рыбы.

 - Опять показывают. Вчера то же самое шло, но про Камчатку. Рами, объясни мне, почему каждый день? Ты понимаешь? - Дима обращался к нему, но мыслями пребывал уже в грядущей операции.
 - Кажется, понимаю. Ну, во-первых, это красиво. Природа, горы, бурная река. - Рами явно чего-то не договаривал, смотрел на экран.
 - А во-вторых?
 - Во-вторых, это про нас, - Рами уже смотрел  Диме в глаза.
 - А мы здесь кто, медведи?
 - Нет, рыбы.

 Дима ждал продолжения, но им помешали, наконец-то позвали в операционную. Требовалось еще много приготовлений. Без этого не начнешь. Все делалось медленно, одно за другим. Уже и так ночь наступила. Дани-iБолит каждую минуту сетовал, как все плохо, ужасно. Монитор, к которому присоединили бабулю, показывал малоприятные цифры и пищал с упреком, его гаджеты отвечали созвучно. Операционная сестра уже помылась, приводила в рабочее состояние свой столик и попутно ворчала, обращаясь к Дани и как бы не замечая присутствия хирургов.

 - Дани, ну, за что человеку такие мучения? Мало всего прочего, так ее, бедолагу, еще и в операционную притащили. Провозимся полночи, и все без толку. А у меня с утра столько дел! Можно подумать, что она согласилась!
 - Не сама. У нее дочка опекун, она подписала.
 - А ей что, не объяснили?
 - Хирургов можешь спросить.
 - Чего их спрашивать? Вечно найдут что-нибудь к ночи.
 
 Этот диалог повторялся всякий раз, превращаясь в нечто ритуальное. Дима  мог бы уже и привыкнуть, но обижался. Легко рассуждать, когда ответственность на другом. Он этой дочке все простыми словами растолковал. Она решила, что - в операционную, подпись поставила. Что поделаешь? Был бы закон нормальный на этот счет - он мог бы сказать "нет", не рискуя тягостным судебным иском против больницы и себя в качестве душегуба.
В начале операции больная вновь давление "уронила", пришлось опустить головной конец ниже. Открыли живот, откуда разнеслась по комнате нестерпимая вонь. Отсос, первое промывание. Наконец, увидели дыру в толстой кишке, большую, результат пролежня каловым камнем. Убрали этот маленький участок. План простой: отмыть живот и вывести стому. И начали отмывать. Литр за литром вливали теплый физраствор, заводили отсос, и так еще надолго. Рами старался, Дима ему помогал, они мыли каждый уголок, но чище не становилось.

 - Рами, ты говоришь, что мы как те рыбы, но они в чистой воде хотя бы плывут.  А мы с тобой?
 - Я не об этом. Дима, тебе интересно или просто так?
 - А это так серьезно, Рами? - спросил Дима, и они встретились взглядом.
 - Да. Я понял в какой-то момент, если интересно, попробую объяснить, - отвечал Рами, глядя снова в живот. - Наливай еще сюда.

Он нежно отвел рукой селезенку и поставил отсос под диафрагму. У Димы рука устала держать ретрактор, заболела спина. Попросил на минутку прерваться.

 - Понимаешь, Дима, можно представить, как тяжело было людям в свое время представить, что не Солнце вокруг Земли вращается, а наоборот. Считать себя центром мироздания легче и привычнее.
 - Согласен, но к чему ты клонишь?
 - Ты же просил рассказать, - в голосе Рами промелькнули нотки обиды.

Он - человек ранимый, даже слишком, не следовало забывать. Дима чуть улыбнулся под маской.

 - Так вот. Мы сейчас стоим на пороге нового понимания Жизни, - продолжил юный коллега.
 - В каком смысле, Рами, в философском?
 - Нет, в смысле биологии.
- Интересно, расскажи. Только помни, что из нас двоих биолог - только ты, я пойму?
 - Поймешь, я постараюсь. Продолжим?
 - Да, я слушаю.
 - Нет, мыть продолжим?
 - Конечно, наливай еще раз под диафрагму, - Рами продолжал работать и попутно излагать то, что с некоторых пор завертелось в его голове. - Мне кажется, что мы не совсем верно понимаем эволюцию живого мира, Дима.
 - Ты ее что, отрицаешь, Дарвина не признаешь?
 - Нет, наоборот, думаю, что как раз мы ее недооцениваем. Ее нельзя не признавать, она столь очевидна! Настолько, что это пугает некоторых, вот они и отрицают от страха.
 - Хорошо, что они нас не слышат.
 - Хорошо. Дима, налей сюда, - Рами продолжал мыть живот. - Мы представляем, что она получилась как-то спонтанно из случайностей, генетических мутаций, что-то подошло, закрепилось, утвердилось, а могло сложиться иначе. И будто бы у нас жизнь зародилась, и здесь нащупывала пути своего продолжения.
 - Давно многие считали, что она из космоса залетела, что в этом нового? Промой-ка еще раз над печенью, да вот здесь дерьмо осталось.
 - Уже мою. Так вот. Похоже, что действительно извне, но не случайно. Не буду перепрыгивать. Ты помнишь закон Геккеля, Дима?
 - Еще бы, меня он еще в школе изумил. Каждый эмбрион быстро-быстро повторяет в своем развитии фазы эволюции вида, превращаясь в маленького его нового представителя. Это считается одним из вернейших доказательств дарвиновской теории.
 - Да, Дима. Но мне кажется, что мы его понимаем половинчато. С одной стороны, говорим, что эволюция - результат закрепившихся случайных превращений, а с другой - эти случайности железно повторяются каждым организмом.
 - Рами, осторожно, не дави на полую вену, больная и так хуже некуда.
 
 Рами отвел руку. iБолит слушал их доселе молча, но сейчас не сдержался:

 - Надо же вспомнили, теоретики хреновы. Уже норадреналин вовсю даю бабуле вашей, еще долго? - Он встал со своего стула и заглянул над ограждающей занавеской.
 - Дани, еще моем, не мы же виноваты, что столько говна набралось, - Дима отвечал, прекрасно понимая тревоги iБолита. – А бабуля - не только наша с Рами, она общая.

 Они снова работали. В верхней части живота стало уже чище. Снизу предстояло еще много отмыть. К запаху привыкли. Уже не замечали его. В какой-то момент Амнон и Абед поднялись из приемного их навестить. Дима испугался, что принесут дурную весть насчет еще одной срочной операции, но оказалось, что все тихо, спокойно, новых ночных кандидатов в операционную нет. Амнон скорчил рожу, когда вошел, Абед постарался лицом ничего не показать, они посмотрели на происходящее, надолго не задержались, ушли обратно в приемный.

 - Рами, извини, тебя прервали на самом интересном. Так что же с эволюцией?
 - А мне кажется, что она точно так же присуща живому как таковому. Она запрограммирована изначально. Если случайно - не получилось бы так быстро и стройно, по времени не сходится.  Жизнь в своем развитии - такой же зародыш,  который проходит разные стадии.
 - А почему  нужно такое разнообразие?
 - Здесь две причины. Первая очевидна: для жизни от природы требуются вода, свет, температуры от и до, остальное - складывается уже внутри живого мира. Чем питаться, какую энергию усваивать, где расположиться, произвести кислород, чтобы потом и на сушу выбраться и там продолжить существование. Нужна лишь более-менее подходящая планета. Если туда попадут микроорганизмы, они начнут свою работу делать.  Они же - стволовые клетки жизни, так и надо их рассматривать. И все последующие проблемы, кто кого ест, кто кем пользуется, кто с кем дружит или враждует -  внутренние.  И думаю, что условия могут сильно отличаться, эволюция запрограммирована на разные варианты.

 - Рами, по-моему, стало чисто, проверь еще таз и будем кишку выводить. Так, это была первая причина. А вторая?
 - Я уже к ней подобрался. Ты помнишь, Дима, схему эволюции , есть стволы,  они разошлись давно, на одном в итоге мы выросли, на другом - насекомые, на третьем - моллюски.
 - Да, наш ствол оказался самым интересным, - заметил Дима вслух и смутился, хотя сам своего смущения не понял.
 - Так сложилось. В земных условиях получилось. В другом месте насекомые могли бы сделаться носителями разума, или моллюски. Важно, что появление разума столь же необходимо в эволюции, как превращение из одноклеточных в многоклеточныe. Он обязан появиться, а из кого - не столь важно.
 - Рами, я прерву тебя. У нас чисто, выводи стому. Считаем салфетки, закрываем живот.

 Сестра начала готовить все  к закрытию, вторая - считать салфетки. Дима и Рами в четыре руки выводили слева кишку для стомы.
Начали зашивать живот.

 - Рами, зачем понадобился разум? Чтобы мы как два идиота полночи оперировали безнадежных больных? Зачем?

 Дима шил сам, чтобы поскорее уже все закончилось.

 - Разум? Для продолжения. Жизнь - штука космическая, не здесь придумана, не здесь закончится. Звезды имеют свой срок, планеты появляются и исчезают. Жизнь находит временное пристанище, а потом должна позаботиться о новом месте, подходящем, чтобы освоить и запустить свое развитие заново. Случайно перелететь живые клетки, насколько мы их знаем, не смогут. Космос - это излучение - вообще не слишком гостеприимная среда. Успешно переместиться можно лишь с помощью аппарата, для этого созданного. Появление разума, его развитие, наука, экономика, технологии - это ступени все той же эволюции. Результатом станет возможность найти подходящую планету и отправиться к ней в защищенном корабле.
 - А для чего тогда искусство, литература, чувство прекрасного? Они нужны? - спросил Дима, накладывая последний шов.
 - Там, где есть разум, в какой-то момент и это появляется, такой уж побочный продукт. Но еще печальнее, Дима, вот что: достигнув иного мира, человеку на новом месте предстоит погибнуть, лишь оставить там бактерий, одноклеточных и прочую мелочь, они смогут или не смогут начать заново. А люди со всеми технологиями послужат лишь мякотью вокруг косточки, чтобы поначалу дать пищу, а дальше - сами. Поэтому  мы - те же самые рыбы.

 Они наложили повязку. Больная оставалась в состоянии крайне тяжелом. Искусственная вентиляция, норадреналин и все такое. Так и перевезли в послеоперационную. Дима записал протокол, побеседовал с дочкой, рассказал все как есть. На часах - три двадцать ночи. В семь утра - рабочий день. Он долго потом стоял под душем, намыливаясь снова и снова, казалось, что запах проник внутрь и не покидает. После - переоделся, ушел в свою комнату лег на кушетку. Уснул мгновенно, однако в шесть проснулся сам, поворочался, да и встал. Он спустился в послеоперационную палату, где в этот момент как раз снимали кардиограмму больной, и на листе ровные линии означали окончательную констатацию смерти. Дани iБолит сделал соответствующую запись, и не отрывая взгляда от компьютера, попросил Диму:

 - Ну, раз уж ты встал, пойди, сообщи семье. А я хотя бы на полчасика прилягу. Сил никаких нет.


Рецензии
"Дурацкое утро чаще всего тянет за собой такой же день"...
Я не раз в этом убеждалась.
Серьезный рассказ. Наверное, только медики ощутят его глубину.
Спасибо, Сергей, с уважением

Марина Клименченко   31.07.2017 10:55     Заявить о нарушении
Благодарю за прочтение и отзыв. История навеяна многими дурными ночами и некоторыми коллегами.

Сергей Левин 2   31.07.2017 18:11   Заявить о нарушении
На это произведение написано 14 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.