Мертвое по живому. Эпизод первый. Поляна

(Из откровений пожилого кагэбэшника)

Роман-исповедь

«Tutti produciamo Tutti consegniame Tutto garantiamo»
(Реклама на проезжающей по Троицкому мосту в городе  С-Петербург  фуре)

Вводная

Среди неисчислимого количества осаждающих человека недугов есть и такое психоневрологическое  заболевание, как эксгибиционизм. Наигрубейшее его проявление это, когда кто-то публично демонстрирует свои, допустим, гениталии.  Наитончайшее, сублимированное, что ли, - это, когда человеком овладевает желание выставить на показ свои, скажем, душевные болячки, прилюдно выплакаться, покаяться и тому подобное. Вот и я, видимо, стал жертвой чего-то подобного, если на семидесятом году жизни приступил к работе над рукописью, в которой намереваюсь с максимальной честностью, без утаек, изложить узловые моменты своей непростой, тянущей даже на то, чтобы назваться, «трагической», биографии. А других объяснений вдруг, на старости лет охватившему меня писательскому зуду я не вижу.  Кто-то, возможно, мне возразит: «А если с целью просветительства? Читайте, люди добрые, и учитесь на моем примере, как НЕ надо?»  Едва ли.  Во-первых, мне-то самому это зачем? Никогда не хотелось выступать в  роли  учителя. Во-вторых,  мы все, и я в том числе, никогда и ничему не учимся на чужих ошибках. Только на своих,  и то далеко не всегда.  Тогда другой вариант: «Желание оставить по себе память? Чтобы помнили?»  Но чтобы помнили кто? Да, у меня есть родственники, какие-то друзья. Но последних, из остающихся на этом свете, кот наплакал, других уж нет. Самые близкие родственники – жена, сын, внуки…  Жена  и без моей исповеди прекрасно обо всем помнит и знает. То, что касается ее лично. А о чужом  ей неинтересно.  Сын и внуки далеко, за тридевять земель, в тридесятом царстве. У них своя жизнь, уже фактически не имеющая ничего  общего  с моей.  Вот и остается только что? Правильно: эксгибиционизм.
По конструкции. Я подразделил свое повествование   на три наиважнейших, с моей точки зрения, водораздела, я их назвал Эпизодами. В каждом  из этих Эпизодов со мной случилось нечто очень важное, повлиявшее потом на всю мою последующую жизнь. В каждом Эпизоде своя  завязка, апогей и развязка.  Если кому-то не по силам  прочесть все, можно ограничиться  чем-то одним. Как в капле воды отражается море, так и по  каждому отдельному Эпизоду уже может сложиться хоть какое-то впечатление о целом.
 Читайте.

   
Эпизод первый

ПОЛЯНА

Часть первая

1.
Логичнее всего начинать с детства. Когда в нас еще только проклевывается наше отношение к миру. Вызревает ощущение, как тот же мир относится к нам. Какой была завязь, таким, во многом, будет и плод. Как завяжется, так и развяжется.
К лету 1966 года у нас  еще не было собственной дачи, она появится позже, зато в нашем распоряжении была казенная, и не «простая, а золотая»: на черноморском побережье.  Пицунда.  Однако случилось так, что прошлым летом  у моей младшей сестры обнаружилась серьезная аллергическая реакция на пыльцу какого-то произрастающего в окрестностях Пицунды растения,  и родители, посовещавшись, пришли к решению не искушать судьбу, а на следующее лето снять какую-нибудь скромную «рядовую» дачу под Ленинградом.
Решить-то решили, но за текучкой жизни с реализацией решения не спешили, спохватились, когда уже «лето катит в глаза».  Ай-ай! Хорошо, матери подвернулась ее старая знакомая, делила с нею когда-то одну палату в родильном отделении больницы (мать тогда  была беременна Олей).  Не виделись уже много лет. Зашел разговор, кто и где собирается проводить лето, мать поделилась тетей Верой своей проблемой, та, как вариант, предложила пожить на той же даче, которую они снимали уже несколько лет. В поселке Лисий Нос. Якобы, дом большой, капитальный, аж о двух этажах. «Мы на первом, вы будете на втором. Отчего-то не понравится на втором, всегда готовы с вами обменяться».
Мать  съездила,  посмотрела. В большом восторге не осталась, что, впрочем, и понятно:  мы были уже довольно избалованными  -  никаких тебе водопроводов, газ еще только в проектах, в туалете – чур, не кувырнуться в убираемую нанимаемыми лишь раз в полгода золотарями издающую неприятный запах  яму.   Но были и плюсы. Например,  сравнительно недалеко от города (двадцать четыре километра от Александрийского столпа, того, что  на Дворцовой площади.)  Важно для отца, так как он собирался бывать на даче каждые выходные, преодолевая расстояние между городом и поселком на своей машине.  Кроме того,  опрятные жилые помещения. Заметно было, что хозяева очень рачительные, пекущиеся не только о собственной выгоде, но и об удобствах съемщиков.  В общем и целом,  впечатление у матери осталось скорее позитивное , а отец, как случалось практически всегда, когда речь заходила о делах  сугубо житейских, с нею спорить не стал.
От  тетиВериного  предложения  поменять верх на низ отказались.  И правильно сделали: наверху  было и впрямь лучше.  Довольно просторная комната и нечто типа остекленной по трем  сторонам света  мансарды. В комнате поселились мать и сестра, отец, когда нас навещал, также, естественно,  будет останавливаться там, места достаточно. На мою  же долю  досталась мансарда. Из нее открывался более-менее красочный вид на ближайшие окрестности поселка.   
А надо сказать, что  красочные виды были мне кстати  еще и  от того, что я,  тогда еще тринадцатилетним, лелеял мечту  стать  знаменитым художником. Да, только знаменитым, серую посредственность с порога  категорически отвергал.  Видимо, все же у меня действительно был какой-то  дар к художествам, если что-то получалось. Если даже наша учительница рисования  меня нахваливала. Более того, отобрала какие-то мои художества для  районной выставки детского творчества.  Потом, когда я уже повзрослел и поумнел, я догадался, что эту учительницу, скорее всего,  подкупило не столько мое дарование, сколько внешние данные, мужественная выправка моего отца, с которым она познакомилась на каком-то общешкольном вечере. 
Мы уже прожили на этой даче, примерно, неделю. Тихо, мирно, спокойно, но… до чего ж скучно!  Мать с сестрой львиную долю времени проводили на пляже в Дубках (еще одно поселение, в полукилометре от Лисьего Носа, расположенное на берегу Финского залива).  Меня же всегда тошнило от пляжей. Не находил большого удовольствия, считал даже ниже своего достоинства  барахтаться в местных «лужах». Никакого сравнения с Черным морем!  Не складывались у меня отношения и с моими сверстниками, такими же, в основном, дачниками, как и я.  Я  уже начал вынашивать  планы, как бы мне ускользнуть в город.  Да, стану при этом в какой-то мере лишней головной болью для отца: ему придется озаботиться моим питанием, сам-то он, пока один, пробавляется служебной столовой. Но у нас в доме есть неплохое кафе. Меня там знают. Всяко покормят, если, конечно, я им буду платить.
Так вот, я уже вынашивал планы как мне вернуться в город, но как-то утром,  еще до завтрака, мать обратилась ко мне:
-Как насчет того, чтобы прогуляться с нами?  Мы пойдем на поиски ландышей… Да, тетя Вера видела вчера у вокзала, что продаются ландыши… - И, видимо, заметив по моему лицу, что это предложение не пришлось мне по вкусу. -  Если не хочется, помоги тете Мане остричь ее овец.
Я никак не представляла себе, какая именно помощь от меня потребуется, но, почти не задумываясь, выбирая между ландышами и овцами,  отдал предпочтение второму, как мне показалось, занятию более мужественному, чем сбор ландышей. 
-Если мы задержимся, - мать напутствовала меня уже после того, как позавтракали и вышли из-за стола, - и Вика приедет раньше нас, будь добр, побудь здесь какое-то время за хозяина. 
-А что за Вика?
-Ты еще не знаешь? Я, вроде, тебе о ней уже говорила. ТетиВерина сестра. Объяснишь ей, где мы. Чтобы  не суетилась, не стала нас искать. Мы скоро будем. 
Тетей Маней звали  хозяйку  дачи.  Щупленькая, чисто деревенского вида, постоянно в платочке и резиновых сапожках, видимо,  по паспорту примерно тех же лет, что и моя мать, но выглядевшая лет на десять постарше.  Всегда в работе: с лопатой, граблями, вилами, то и дело в наклонку.  Засветло вставала и затемно ложилась. И не удивительно: кроме отличающегося большими размерами, с многочисленными пристройками дома, у наших хозяев  было много всякой живности. Кроме двух овец, которых надлежало остричь, они еще держали дойную козу, с десяток кур, и постоянно похрюкивающего подсвинка.
Итак, овец была пара. Моей задачей было держать подвергаемую этому испытанию овечку  за рога, в  то время как тетя Маня, пощелкивая огромными ножницами,  открамсывала их слегка вьющееся, уже местами захламленное прицепившимися колючками  руно. Овцы были, кажется, одногодками, вроде бы, родными сестрами, но вели себя по-разному.  Одной эта операция даже, кажется, понравилась, - с ней у меня не возникло никаких разногласий. Другая сопротивлялась, и, чтобы удержать ее на месте, мне пришлось изрядно попотеть, испытать на крепость свою  юную, еще только намечающуюся  мускулатуру.
Когда уже все закончилось, благодарная тетя Маня предложила мне помыться в душевой, а потом  вручила целый сот, ячейки которого были заполнены свежайшим янтарным медом. Да, чуть не  забыл! У наших хозяев была еще парочка пчелиных ульев. Они стояли в самом отдаленном углу  усадьбы, и  мать уже предупредила меня, чтобы я – ради  собственного же  блага - в тот угол не совался.
Довольный : я что-то совершил и получил за это достойное вознаграждение, мзду  - умытый и с источающим дразнящий вкусный запах медовым подношением на тарелке, - вскарабкался  к себе наверх. Только  собрался попробовать медку, когда услышал, что внизу подо мной отворяется окно. За этим – с небольшим интервалом – другое.  Мать с Олей из леса – а они, естественно, пошли в лес (где иначе могут расти ландыши?),  еще не вернулись, -  следовательно, тем, кто отворяет окна, могла быть только тетиВерина сестра. Да, та самая, о которой меня предупреждала  мать.
 Вытерев слегка испачканные медом пальцы носовым платком, спустился деревянной лесенкой  на первый этаж и подошел к слегка отворенной двери комнаты, за которой слышалось присутствие другого человека. Немного постоял,  обдумывая, что и как я скажу,  а дверь вдруг решительно распахнулась, и я почувствовал довольно сильный удар по лицу.  Инстинктивно прижался рукой к ушибленному  месту, то был мой  лоб.
-Ух, ты!  Извини, я не знала, что тут кто-то есть. Подслушиваешь?
Первое же, что мне пришло на ум: «Какая же это тетиВерина сестра?  Она чья-то другая».

2.
Уж очень они не походили друг на друга, эти сестры. Одна, тетя Вера, приблизительно тех же лет, что моя мать, а то и постарше. Высокая, полная, с мелкими кудряшками и, как мне показалось, - крашеная. Эта же… Та, что сейчас глазела на меня… Или, говоря по справедливости, та, на кого глазел сейчас я… Пожалуй, мы с ней одного роста, хотя мне еще расти и расти, а она, скорее всего, уже достигла какого-то своего предела. Позже, уже после того, как я увижу ее с какой-нибудь солидной обувкой на ногах, только тогда, за счет подошв-платформ, она будет заметно  возвышаться надо мной. Это заставит меня капельку нервничать. Я также буду стремиться к тому, чтобы обуться во что-нибудь помассивнее. Никаких кудряшек и окрашивать фактически нечего, потому что коротко, под мальчишку пострижена (мне даже вначале показалось, - обрита).    На ней кубового цвета, из какой-то легкой ткани, вздымающейся даже при легчайшем дуновении любого ветерка (я увижу это чуточку попозже), коротенькая, едва прикрывающая  ее колени  юбка. А сверху -  рубашка, почти мужская, не заправленная  под резинку  юбки,  с подвернутыми рукавами, с парой не застегнутых верхних пуговиц.  Да, я сразу  обратил на это внимание: что пуговицы были не застегнуты, и была хорошо видна бОльшая часть ее оголенной  загорелой  шеи.  Вплоть до верхней части  мысочка, разделяющего  правую грудь от левой.
Это, что касается ее внешности. А теперь пару слов о другом.  О ее  манере  вести себя. Ух, до чего ж она была… раскована, что ли?  Для нее как будто не существовало никаких «табу».  (Понятно, что само слово «табу» пришло ко мне с годами, в то время я с ним не был еще знаком).    Не скажу , что я жил до сих пор в какой-то крепости,  в замке Иф, но запретов у нас все-таки было много. «То нельзя, это неприлично». Образно выражаясь,  мне приходилось жить «по струнке»  и ходить «по одной половице», иначе получу родительский нагоняй. Это, безусловно,  напрягало, но мне приходилось мириться. Ведь все мои сверстники, я это отлично знал,  жили точно также. Да, время было такое. Суровое.  Хотя и стало потом называться «оттепелью». По моим ощущеньям  - неоправданно. Эта же девушка… Она как будто жила с опережением времени. Нет, для нее то  была уже не оттепель, а самый разгар лета.  Она жила с  какими-то совсем иными  представлениями  о том, что можно, а что ни-ни.  Она выглядела вольной птицей случайно залетевшей в огромную клетку, узником которой был, в том числе, и ваш покорный слуга.
-Больно? – как будто и в самом деле пожалела меня. – А ну-ка… - Взяла меня за руку, потянула за собой, как молоденького бычка на веревочке, и я охотно последовал за ней.
Уже когда мы оказались в комнате, усадила меня на краешек деревянного дивана, достала из, видимо, принадлежащей ей сумочки пахнувший духами  носовой платок (бумажными салфеточками тогда еще почти не пользовались), села на ручку  стоящего рядом с диваном креслица, поплевала на платок.
-Буду лечить тебя  испытанным бабушкиным средством. Помогает, - с этими словами приложила только что увлажненный ее слюною платок к ушибленному месту. – Подержи минутку. – Я безропотно, даже с каким-то удовольствием,  исполнял все ее команды. – Тебя зовут Виталиком, я знаю, мне про тебя уже порассказывали. А меня Викой.
-Я знаю, - первое, что, кажется, я в ее присутствии произнес.
-Ну, и отлично! Будем друзьями. Будем?
Я охотно кивнул головой.
-Ну, теперь давай посмотрим, что у нас с тобой получилось.
Я передал ей платок, она же, продолжая сидеть на той же ручке кресла, склонилась надо мной. Утро в тот день было пасмурным, поэтому женщины и пошли в лес за ландышами, а не на пляж, но сейчас, ближе к полудню, выглянуло солнце. И надо же было случиться тому, чтобы один из его лучей забрался под рубашку  склонившейся сейчас надо мной девушки! И я- своими глазами – увидел, что под рубашкой-то у нее больше ни-че-го.  То есть, там  нет  того,  что нормальные девушки обычно надевают на себя, чтобы скрыть свои груди. Благодаря  чему я, хоть и мельком, увидел то, что мне видеть было категорически запрещено. Меня бросило в жар, бешено забилось сердце.  Девушка же как будто ничего этого не замечала,  внимательно всматривалась в мое ушибленное место, даже слегка его кончиками своих пальцев потрогала. Наконец, сказала:
-Крохотная шишечка. Но ничего страшного. До свадьбы заживет. Заживет?
Я согласился молчаливым кивком головы.

3.   
-Хотя я все равно перед тобой виноватая. Сейчас угощу тебя вкусным тортиком.
-А у меня есть мед!  - неожиданно выпалил я. «Неожиданно» для самого себя, потому что обычно, если когда-то  чем-то и бахвалился, то  только в компании своих друзей   и  в самых экстренных, скажем,  случаях, когда побахвалиться сам бог велел. 
-Откуда?
-Тетя Маня дала. Я ей овец помог остричь.
-Здоровско! Тогда тащи это все сюда. И будет у нас пир горой.
«Сколько ж ей, на самом деле, лет? – у меня в голове, пока взбегал по лесенке. – Ведь тетя Вера уже такая старая».
Я был взволнован. Пульс бился учащеннее, чем обычно, я это чувствовал. Все это не спроста. Я был неглупым и довольно наслышанным и начитанным мальчиком. Далеко не лишенным самоанализа. Я приблизительно понимал,  что именно со мной происходит. Какого рода революция.   
Каким вообще было на тот момент мое отношение к девочкам? Конечно, я был влюбчивым. Глупо было бы это отрицать. Но моя влюбчивость была довольно странная. Очень избирательная. Я мог влюбиться только в незнакомку. Или, если не совсем незнакомку, то в ту, кто, скажем,  была в наименьшей для меня доступности. Например, я не мог увлечься  ни одной из девочек в своем классе. Когда до меня, допустим,  доходили какие-то сплетни типа «За нашей Машкой Гавриловой  парень из седьмого «Вэ»  ухлестывает», я не  мог в такую нелепость поверить. «Машку? Гаврилову? Эту курносую? Пару слов связать не может?»    Но я мог почувствовать сердцебиение всякий раз, когда в очередной раз встречался в нашей булочной с совершенно неизвестно откуда бравшейся и неизвестно  каждый раз куда пропадающей девочкой, примерно, моих лет с длиннющей, до пояса,  толстенной русой косой.  Я даже как-то решил проследить за ней, пошел за ней следом. Она заметила, наверное, даже испугалась, юркнула за угол. Испугался в это мгновение и я. «А ну как столкнемся лицом к лицу? Как я ей объясню, зачем я ее преследую? Еще подумает, что я хочу чего-нибудь у нее отнять».  Постепенно, как многое остальное в жизни, и это мое увлечение – инкогнито  сошло на нет.
Но сейчас-то  было не инкогнито. У той, которая заставила так биться мое сердце, было имя. Я уже что-то о ней знал, а она знала про меня. Более того, она, конечно же, хотя и ростом, и общими габаритами  я ей почти не уступал, должна быть намного меня старше. Этим и объясняется, отчего  она так обращалась со мной. С одной стороны, как будто бы по-приятельски, совсем по-свойски, с другой – с обидной для меня  снисходительностью.  Ее… ну, если и не развязность… да, все-таки лучше сказать:  «откровенность»…  только от того, что она видит во мне еще незрелого  пацана. Хотя я-то сам себя таким  уже не вижу.   
-Вкуснятина! - оценила, когда попробовала мед. – В магазине такой не продадут. Да и на рынке тоже не всегда. Надо будет узнать у тети Мани, когда она собирается стричь своих овец в другой раз. Напрошусь ей в помощники. Авось,  угостит и меня.
-Она будет, наверное, теперь нескоро, - я решил опустить эту самоуверенную девушку с небес на землю. -   Только, когда отрастет.
-Отрастет?  Что отрастет?
-Шерсть.  Скорее всего, только поздней осенью. Нас здесь уже не будет.
-Хм… Шерсть… Ты очень умный, - польстила мне Вика. – Зайка-всезнайка. Должно быть, много читаешь. Сколько тебе?
Я  нехотя ответил, потом спросил:
-А вам?
-Во-первых,  не надо  меня на «вы». Во-вторых, воспитанные джентльмены к дамам с такими вопросами  не пристают. Тебе отвечу. Я уже старая старуха. Мне двадцать три. Скоро из меня песок посыплется, а ты будешь ходить за мной с веником и совочком, чтобы не намусорила.
-И ты действительно сестра тети Веры?
-Представь себе! Только она нормальная, а я нежданчик.  Знаешь, что такое «нежданчик»? Это когда ты неожиданно … допустим, сидишь за столом и… - воспроизвела звук. – Пу!..  Да ладно тебе! Дело, как говорится, житейское. Не смущайся…  Вот что-то типа этого и с моими приключилось. Они уже и думать, вроде как, перестали. Решили, что у них уже … - развела руками. - Слишком старенькие. Ан нет! Вдруг… как-то… ни с того, ни с сего… я  возьми и появись… Послушай. Ну, чего  ты?.. – уткнулась пальцем в мой подбородок, заставила  поднять голову. - Да ты имеешь хоть какое-то представленье, как все… это?
Какое-то представление об этом к тому времени, конечно, у меня уже было, но делиться с ним с этой взрослой девушкой я не хотел.  Да, кажется, и она к этому моменту поняла, что хватила лишку.
-Ну, извини, - успокоительно погладила меня ладошкою по плечу. – Больше не буду…  - И, может, чтобы как-то загладить допущенную ею оплошность, свернула на другую тему. - Я знаю, ты увлекаешься рисованием.   Можешь что-то показать?
Я опять засмущался. Уж очень я неуверен был в достоинствах своих рисунков.  Не хотелось упасть  перед таким знатоком, как Вика,  лицом в грязь. Поэтому я колебался. Она же, как будто почуяв, что происходит в моей голове:
-Не парься. Я и не жду от тебя чего-то необыкновенного. Гениального. Я сама начинала с маленького. Не стала, как видишь, большой и сейчас.
Я не понял, что она подразумевала этой последней фразой – то ли свой миниатюрный рост, то ли ее собственные достижения в рисовании,  - но сказанное ею меня взбодрило. Я уже не так боялся ее критики. Я только спросил:
-А когда?
-А можно прямо сейчас? Пока наши гуляки еще не пришли.

4.
Мои опасенья оправдались сполна: мои «художества» явно не впечатлили Вику. Да она этого и не скрывала. Что еще мне в ней разу понравилось: не затушевывала того, что думала.  Скорые события, правда,  покажут, что она  ведет себя так честно не со всеми и не во всем. Но в тот день, когда мы сидели, поджав под себя  ноги на полу мансарды,  так, мы решили, будет удобнее, она листала мои блокноты, задавала какие-то вопросы, я давал ей какие-то комментарии,  но желания как-то мне польстить,  что-то утаить, словом, навести тень на плетень… ни-ни. Ни  намека на это.
-У тебя, конечно, есть способности, - ее скупое, но твердое резюме, - но… ты же, наверное,  не хочешь быть сереньким… - Я  молчал. – Или все-таки хочешь?- Я пробормотал, что нет, не хочу,  а она продолжала меня наставлять.  – Ну, и  правильно. Так и надо. Умница. Надо трезво смотреть на вещи, а не морочить голову… А вообще, все равно… хотя сходу и не получается, всю дорогу  надо стремиться к чему-то.  Стремиться жить ярко… вкусно… Хотя, конечно,  это не просто, – заметно, как она чуточку погрустнела. - Люди, по большей части, живут так себе.  Как мышки-норушки. По принципу: «Тише едешь, дальше будешь»…  Но  если жить, заранее зная, что тебе в чем-то ничего особенного не светит… так, может, лучше тогда вообще не начинать?..  Ты понял, про что я?
Да, я догадывался, но у меня возникли возраженья:
-Но так все живут.
-Как?
-Тише едешь, дальше будешь.
-Большинство, - согласилась со мной, - но, запомни это, не все.  А если ты относишь себя к большинству, это значит, ты прагматик. Знаешь, что такое прагматик?
Я тогда не знал, но, судя по тому, как Вика произнесла это слово, догадался, что оно означает что-то нехорошее, поэтому решил отмежеваться:
-Я не прагматик.
-Ну, и кто же ты?
А я вспомнил! Нет, не о прагматике, я подумал о другом.
-Я романтик.
Вика рассмеялась, а потом одобрительно взмахнула своей стриженой-обритой головой:
-Здоровско! Я тоже… Но я трезво оцениваю свои способности. Я тоже мечтала стать художником. Однако вовремя спохватилась. Решила посвятить себя  другой профессии.  Я не буду  создавать с нуля. Ну, что делать, если бог не наградил? Но  я буду восстанавливать погубленное  кем-то. Воссоздавать из кусочков, из кирпичиков, из руин. Возвращать всему  их первозданный вид. Догадываешься, о чем я говорю?
-Д-да… - я, действительно, догадался.. -  Янтарная комната.
-Молодец!  Да, я учусь на реставратора. Янтарной комнаты, в том числе. Может, настанет время, ты тоже. Станешь моим коллегой. Или ты уже твердо определился, кем ты станешь?
Нет, какое там! Я  еще ни в чем не определился.  Передо мной еще поле непаханое. Мне бы хотелось с ней поделиться, но  тут  Вика встрепенулась, прислушалась:
-Вроде бы,  наши.
Да, она  оказалась права. Вернулись охотники за ландышами. Я посмотрел в окно, увидел их. Пожалел, что они не пришли позже. Я чувствовал, что я недоговорил с этой девушкой очень многого. Как будто мы с нею только-только к чему-то подобрались, а нас уже разводили в разные стороны. При всех такого разговора, как сейчас, уже не получится. А когда я теперь с ней еще поговорю?
Да, наши пришли, но с пустыми руками. Оказалось, что они заблудились, поэтому и вернулись так поздно.
-Зато мы нашли там чудную поляну, - сообщила уставшая, но все равно довольная прогулкой мать. – Столько цветов! Кругом сплошной лес. И крохотный ручеек.  Мы еще обязательно туда не раз сходим. Позагораем. Там такое дикое место. Никто из чужих нам мешать не будет.
Ох, знала бы она, если б кто-нибудь ей сейчас подсказал, чем  обернется эта открытая ими,  как Америка Колумбом, доставившая ей столько радости лесная поляна!  Но до этого, до того, как обернется,  еще далеко… Или относительно далеко. Ведь все в жизни, теперь все об этом знают, относительно.
В тот раз Вика недолго погостила на даче.  Еще до сумерек… Впрочем, нет. Еще держались белые ночи, смеркалось поздно, она оставила нас еще до  наступления сумерек, когда стала ощущаться прохлада. Запомнилось от того, что мать попросила меня вернуть в дом Олю, она и Наташа  затеяли на задворках дома, в компании со своими куклами,  что-то вроде колядок. На мне была короткая рубашка-безрукавка, мне было зябко. Я только завернул за угол дома, чтобы направиться с обеими девочками к крыльцу, когда на то же крыльцо вышла, сопровождаемая тетей Верой,  одетая по-дорожному, с сумкой через плечо Вика. 
    -До встречи! – заметила меня, помахала рукой.
И все. Тетя Вера  осталась, а Вика  спустилась с крылечка и направилась к выходящей на Глухариную улицу калитке.
«Когда? – тоскливо подумал я. – Когда еще эта встреча?»

5.
Вика еще до наступления сумерек уехала, а с наступлением сумерек на дачу на своей машине прибыл  мой отец.
Об отце расскажу  особо. Он занимает особенное место в моем повествовании.  Я, во многих отношениях, являюсь его естественным продолжением (такого же не могу сказать в отношении матери; надеюсь, она извинит меня за это), в каком-то роде –  его копией. Но с поправкой на время, на разный бэкграунд, как стало модным сейчас выражаться. Думаю, не много ошибусь, если заявлю, что Я это искаженный Он.  Может, даже обезображенный.  Вы сами можете, если доберетесь до конца, выбрать, какое определение подходит больше.
Было ли между нами сходство и чисто внешнее? Не знаю, не мне судить. По некоторым отзывам - да.  Хотя и с признаками какого-то, не побоюсь этого нехорошего слова, вырождения.  Он выглядел тогда, то есть к лету 1966 года,   мужественным. Был  высок, осанист, статен, импозантен. Всегда безукоризненно одетый, выбритый и постриженный.  Умеющий держать язык за зубами, а себя в руках. Такой, как он, не мог не вызывать интереса у женщин.  Даже я, его сын, еще в те годы, это замечал. Замечал ли он сам? Не  удивлюсь, если ответ будет: «Нет».  Он был слишком сосредоточен на своей работе, или, как он сам выражался, своем «долге», чтобы еще оглядываться по сторонам. К тому же верность единожды выбранной подруге, покой и порядок в семье сильно  поощрялись, даже, я бы сказал, пестовались  в его специфической «рабочей» среде. Не будь мира, согласия  в семье, он вряд ли  мог рассчитывать на какое-то возвышение по карьерной лестнице. Так,  где же и в качестве кого он работал?  Поделюсь только теми знаниями, которыми я располагал сам в те свои тринадцать лет. О том, что узнал позже, умолчу.
Он работал в очень секретной  организации, о которой  в кругу семьи вообще как-то не принято было говорить, ее обсуждать. Единственное, во что   мать как-то посчитала нужным меня посвятить: «У нашей страны много врагов, а твой отец работает на ее безопасность. Помни об этом, но будет лучше, если ты не станешь, кому попало, об этом болтать».   Я понял тогда это по-своему, перевел на понятный для мальчиковой среды язык, и как-то, своему лучшему на тот момент другу  шепотом, чтобы больше никто не услышал, сообщил: «Мой папа ловит шпионов. Но лучше об этом, кому попало, не проболтаться».
Между нами – мною и отцом – всегда были ровные отношения. Большая загруженность по работе не оставляла ему много свободного времени на детей, но он и со  мной, и с сестрой  обращался…  да, пожалуй, это слово наиболее подходящее… очень бережно. Никогда не повышал на нас голос, даже если мы этого заслуживали. Я уж не говорю о том, чтобы он когда-нибудь нас наказал. Но был  один из ряда вон выходящий случай, который я, в интересах справедливости,  не хочу замолчать.
Мне лет пять. Оля еще только в проектах. Мы втроем  в гостях у кого-то из друзей отца.  Я, оставленный без присмотра, хожу-брожу по чужой квартире, мне здесь все интересно. Вижу какой-то загадочно поблескивающий своими покрытыми никелем  сочленениями  предмет. Позже узнАю, что он называется рейсфедером и что им пользуются, когда надо что-то начертить.  Воспользовавшись тем, что за мной никто не следит,  эту красивую штучку беру  и прикарманиваю, осознавая  при этом, что делаю  нечто такое, за что меня по головке не погладят,  ровно наоборот: сурово накажут. Но я намереваюсь эту штучку перепрятать. Так, что ее никто никогда не найдет. А я ее изредка буду извлекать на  свет божий,  ею тайно любоваться, а потом возвращать в тайник.  И так долго-долго. Может, пока не умру.
Но замысел не удался. Мать обнаружила, едва мы вернулись из гостей: «Откуда у тебя?»  Я не нашелся, что на это ответить. Опустил покаянно голову и молчал. После этого настала очередь разобраться в этом деле отцу. Он вошел в мою комнату… Да, у меня, пятилетнего,  уже была отдельная комната. Далеко не каждый из моих сверстников мог похвалиться этим. Я редко видел его возбужденным, выходящим из себя, он постоянно держал себя в узде. Но сейчас он выглядел, как если б кто-то его пришпорил: он был в ярости. Я испугался, подумал, что он меня сейчас ударит. Однако не ударил,  негромко, сквозь зубы процедил: «Поганый воришка». И такое презрение я прочитал в его глазах, что не выдержал и громко разревелся.  Плакал до посинения, до икоты, пока мать не сжалилась надо мной, не стала меня утешать, приводить в чувство.
Привожу этот, вроде бы, довольно банальный жизненный случай – в самом деле,  с кем в раннем детстве, особенно, если это касается мальчишек,  чего-то подобного не случалось? - как все-таки одну из вех моей жизни.  Той, когда «До» и «После». И хотя злосчастный рейсфедер был на следующий день благополучно возвращен его хозяевам (эту щекотливую миссию взяла на себя моя мать; незаметно, как ей самой показалось, вернула его на законное место), отец тоже как будто постепенно сменил гнев на милость, но что-то все равно уже свершилось.  Не красящие меня слова «поганый» и «воришка» уже были произнесены. В дальнейшей своей жизни я старался все делать так, чтобы у него не было повода так со мной обращаться.
Теперь вы видите, в какой обоюдной сцепке мы с ним находились.

6.
Я хоть и познакомил вас поближе с моим отцом, но не он пока был главным в том, что я сейчас переживал, чем была тогда заполнена моя «зеленая» головушка, его главная партия еще впереди.  Уехавшая в город миниатюрная стриженая-обритая Вика  - вот кто сейчас не давал  мне покоя. Уехать-то уехала, туманно пообещала новую встречу, - но что-то после себя оставила.  Какое-то томление, какую-то надежду на что-то. На какую-то перемену мест, в результате которой, вопреки общеизвестной и никем не оспариваемой истине,  сумма все-таки  меняется.
Но время шло, неделя за неделей, и вся та взвесь, которую эта взрослая девушка  во мне замутила, стала постепенно оседать.  Не удивительно, что ко  мне вернулось желание «слинять» куда-нибудь с этой скучной дачи. Поэтому, в очередной приезд отца, - а происходило это уже на экваторе лета, ближе к середине июля, - когда отец  заикнулся, что можно будет прогуляться на автобусе от Ленинграда до Калининграда,  я тут как тут:
-И я! Я  тоже хочу!
Отец по обыкновению ложился по субботам довольно рано, где-то между десятью и одиннадцатью, потому что уставал за неделю, и первую «выходную» ночь отсыпался. Но что в тот же вечер было не «обыкновенно» и на  что я  обратил внимание: отец выглядел не только усталым, но и хмурым, чем-то недовольным. Такое с ним случалось не часто.
Прошло около  четверти часа после того, как отец лег, мы все также легли пораньше, чтобы его не беспокоить, и вдруг тишину разорвали чьи-то доносящиеся снизу вопли. То есть  мне так с перепугу показалось, что это вопли, хотя, на самом деле, эти звуки можно было бы назвать просто «криками». Или, еще лучше, «истошными криками».  Разобраться сразу, кричат от того, что действительно хотят напугать, или напуганы сами, или кто-то просто дурачится, - невозможно.
Я соскочил со своего диванчика, на котором обычно спал, бросился к остекленным стенам своего жилища. Но ничего не разглядел:  снаружи было уже темно, а фонарный столб с горящей все темное время суток лампочкой, был вынесен за ограду усадьбы. Это значит, освещалась только улица, а чуть подальше от дома, за пределами света, испускаемого освещенными изнутри окнами, было темным темно. Во времена мною описываемые такое еще называлось «Темно, как у негра за пазухой». Сейчас, с воцарившейся политкорректностью, такое  в «приличном» обществе больше уже едва ли услышишь.
Этот непонятного происхожденья шум длился довольно долго. Он перестал казаться угрожающим, но  становился все более раздражающим. Я все не отлипал лицом от окон, хотя по-прежнему ничего толком разобрать не мог: какие-то люди, о чем-то спорят, что-то друг другу доказывают или  что-то друг от друга требуют. И так продолжалось уже минут пять, когда я расслышал хорошо знакомый мне, но необычно громкий, требовательный, командный  голос  отца. Голос, каким он в домашних стенах, в окружении своих чад и домочадцев, никогда не пользовался. Догадался, что пока я торчал у окон, он спустился вниз, вышел из дома и теперь пытается  навести порядок.
И через какое-то время ему это удалось. Но лишь частично: всеобщий трам-тарарам прекратился, но из этого хора выделился голос какой-то женщины. Она стала резко  на отца наседать, отец  от нее – отбиваться.  Возник напряженный диалог. Между отцом и этой женщиной.  Какие при этом произносились той и другой из сторон слова,  я не мог разобрать, но результатом этой словесной дуэли все же стало то, что порядок  был постепенно восстановлен. Бедлам прекратился, а отец вернулся в комнату, где кроме него отдыхали мои мать и сестра. 
Дальше ночь прошла без эксцессов. Настало утро.  Мать позвала меня к столу: настало время завтрака.  Я был последним  из тех, кто сел в  то утро за кухонный стол. Отец, я это сразу отметил, выглядел особенно хмурым, неразговорчивым. Мать также была озабочена. Капризничала и, видимо, плохо выспавшаяся сестра. В общем, надо всеми нами висело какое-то облако. Однако о том, что произошло прошлым вечером,- ни от кого, в том числе и от меня, ни слова. Мы все до одного как будто дали подписку  о неразглашении.
Этот тягостный завтрак еще продолжался,  когда до нашего слуха донеслось, как стукнула, видимо, кем-то открываемая дверь, ведущая с площадки лесенки на нашу крохотную кухоньку. Отец с матерью многозначительно переглянулись. Я же подумал:  «Кто бы это мог быть?» Через пару мгновений в ведущую из кухни в комнату дверь кто-то постучал.
-Да-да, входите! –  коротко разрешила мать.
Дверь отворилась и в комнату решительной поступью… Такую решительность, возможно, проявил бы, пожалуй,  посетитель зоопарка, если б ему предложили войти в  клетку с диким медведем… Так вот, этой – решившейся – была никто иная, как Вика. Я уставился на нее, она же не видела меня, перед ней сейчас только мой отец.  Смотрит на него и говорит:
-Доброе утро! Я пришла извиниться перед вами… всеми… За то безобразие, бардак, ту вакханалию, которую  мы вчера здесь учинили.  За то, что нарушили ваш покой.  За то, что наговорила кучу нелепостей вам.  Мне, право же, сейчас стыдно. Я была неправа. Надеюсь, вы меня простите.
Да, такая вот покаянная, видимо, заранее продуманная  речь.  А что же мой отец? Тот, кому, в первую очередь, было адресовано это покаяние. Он, едва Вика заговорила, также резко поднялся из-за стола, и дальше слушал Вику стоя, не перебивая ее. И лишь, когда ему показалось, что она закончила, взял слово. Он был пылок, я его почти никогда таким до сих пор не видел:
-Перестаньте извиняться!  Извиниться должен был я.  Я собрался это сделать, но вы меня опередили. Вы же здесь совсем ни при чем, и вины вашей никакой. Это я вел себя по-хамски. Недостойно мужчины. Повел себя как базарная баба. Вы – молодые люди. В вас кипит энергия, а я старый хрыч. Изношенная калоша. Вместо того, чтобы потерпеть, понять, выскочил, как ошпаренный, и наговорил вам кучу мерзостей…
-Откуда вы все это взяли? - Вика, кажется, была тем, что она слышит, ошеломлена.- Не помню, чтобы какие-то мерзости…
-Мне-то лучше знать, что я говорил. Я отлично помню.  Мне ничего  не приснилось.
-Как хотите, - Вика как будто постепенно приходила в себя. – Думайте про себя, что хотите. Но я так рада, что вы на меня не обиделись!
И тут – в этот необычный, особенно для нашего не «галантного» времени, обмен любезностями,  – вмешалась, видимо, оказавшаяся наиболее чуткой или расторопной мать:
-Позавтракайте с нами.  Я знаю, ваши обычно завтракают довольно поздно…
-Д-да, - согласилась неуверенно Вика, - они еще спят… А что у вас?
-Сырники со сметаной. Какао.
Идея позавтракать сырниками со сметаной и запить их какао, кажется, понравилась Вике, тем не менее,  она еще продолжала испытывать какие-то сомненья. Чтобы решиться, ей, видимо,  надо было получить еще какое-то подтверждение. И она его получила! Разумеется, от отца.
-Соглашайтесь. Сырники – объедение. Такими вас не угостят даже в «Метрополе».  К тому же нам надо  как-то закрепить наше примиренье. – С этим отец прошел к буфету и достал с полки привезенную им из города еще в одну из предыдущих его приездов  бутылку какого-то вина.
А что же в это время я? Стоит ли специально говорить, как я был обрадован тому, что только что, на моих глазах, произошло! Значит, той женщиной, которая возражала отцу, была именно она, та самая, по которой я скучал. А я вчера по одному голосу ее не узнал. Но теперь все здорово… Или «здоровско», как она сама любит выражаться. Между нею и нами ни малейшей вражды. Никаких взаимных претензий. Мы будем дружить. И у меня еще будут возможности продолжить тот, первый, состоявшийся между нами, но прерванный появлением неудачливых  искателей ландышей  разговор. Словом, я чувствовал себя на седьмом небе. Хотя фактически был всего лишь на втором этаже.
 Завтрак подходил к концу, и материны сырники и довольно редкое по тем неизбалованным вкусностями временам какао явно пришлись Вике по вкусу, когда отец обратился к сидящей напротив него гостье:
-Мы с Виталиком собрались прогуляться в лес по грибы. Не разделите с нами компанию?
Да, идея сходить «по грибы» пришла нам вчера вечером, еще до того, как произошло уже описанное мною ночное вторжение. Мать тогда сказала: «Я подумаю», но этим утром уже решительно заявила, что не сможет. Оля была еще мала для прогулок по настоящему лесу. Таким образом, «грибников» осталось только нас двое.
Отчего мать проявила нерешительность накануне и категорически отказалась этим утром, я, в общем-то, догадывался: «Не ее день». То есть «ее», но в худом смысле. Я даже знал, как эти дни называются, и что, примерно, с бедными женщинами в эти дни происходит. То есть, я хочу сказать, я к своим тринадцати  был уже вполне информированным мальчиком.  Мое сексуальное образование – хаотичное, через «баба Шура» сказала – шло  естественным путем. Я в этом отношении ни в коем случае не был отставшим, но и вперед не спешил забегать. Вот отчего я был ничуть не удивлен тем, что моя мать отказалась от грибного похода. Зато я очень обрадовался, когда Вика, прослушав предложение отца, чуточку подумала, потом сказала:
-С удовольствием! Я знаю место, где в это время года могут уродиться лисички.

7.
Более полувека прошло с той поры, когда мы жили на той даче. Я больше ни разу не побывал, не заглянул, не погостил ни одного часа  в Лисьем Носу. В Ольгино – да. Даже одно время зачастил. Там мой приятель выстроил себе импозантный большой дом, даже, я скажу, особняк. Потом, правда, отношения испортились,  и я перестал бывать в Ольгино. Заносило шальным ветром пару раз в Горскую. В  Сестрорецке навещал несколько раз свою тещу, она лежала в реанимационном центре после того, как упала на улице, поскользнувшись на неубранном  льду,  и повредила себе позвоночник. Но все это рядом, мимо, по соседству,  но только не в самом Лисьем Носу. И не от того, что не было повода, а потому что как-то… страшновато.
И ведь отлично осознаю, что за эти полвека поселок изменился настолько, что его уже не узнать. Из скромного поселения,   застроенного  преимущественно непритязательными деревянными  (клееный брус, ДСП, вагонка и… что там еще? ), в основном,  одноэтажными домишками деревенского  типа, лишенными элементарных коммунальных удобств,  заселенными, в зимнее время, исключительно местными, и лишь с наступлением тепла наполняющимися временщиками-дачниками вроде нас, он с годами превратился в элитное престижное Эльдорадо, где как грибы после благодатного дождя выросли внушительные особняки, с бетонными оградами, бдительной охраной, с вездесущими и всевидящими видеозраками, фиксирующими любую пробегающую, проходящую, проползающую мимо живность.  Давным-давно исчез с лица земли  дом, в котором мы коротали то лето, также как, скорее всего, канула в Лету и вся , в «мое» время отчего-то постоянно изрытая канавами, траншеями, словно там занимались какими-то археологическими раскопками, Глухариная улица. Уже выветрилось из памяти само воспоминание о примыкающем справа, если стоять лицом к заливу, пусть не густом, не дремучем, и все-таки лесе, где можно было, если улыбнется удача, отыскать ландыши и где даже, если поверить Вике (а ей можно верить), местами вырастали  лисички. А вместе с лесом ушла в небытие и та страшная поляна… о ней еще нескоро. Безусловно, та же судьба постигла  и далеко выступающий в просторы Финского залива пирс, - вначале место, сцена  нашей короткой идиллии («нашей»  это значит: моей, отцовой и Викиной), а потом лично моей, больше ничьей, драмы, едва не ставшей – опять же только для меня – трагедией.
 Да, можно быть абсолютно уверенным, - уже давно ничего этого нет.  Все-все другое. И все равно  - за все эти прошедшие более чем полвека я ни разу не посмел вернуться в те места. Пройтись хотя бы по тому же маршруту.  Запрокинуть голову и бросить взгляд на тот же … да, единственное, что, пожалуй, сохранилось с тех времен… вечный, неизменный кусочек неба, который сопровождал нас и в ту памятную для меня прогулку за лисичками.  А не посмел от того, что, повторяю, поверьте мне, я вас ни капельки не обманываю  -  страшно.

8.    
Вика, собираясь в лес, повела себя как-то не очень, что ли,  по - женски:  не стала  ломать  голову, чем  бы ей таким себя приукрасить, чтобы выглядеть перед нами поэффектнее. Ни боже мой! На ней  выглядевшая немного  великоватой (пришлось опять закатывать рукава)  защитного цвета курточка,  заправленные в резиновые матово-кремового цвета сапожки такого за защитного цвета штаны. Она выглядела сейчас как  молоденький необстрелянный  спецназовец. Причем,  если построиться в шеренгу, ее место: крайний левофланговый, учитывая ее небольшой росточек. А,  может, и не «необстрелянный», судя по той уверенности, с которой она повела нас  по только ей одной известному маршруту. Вот уж кто действительно был не обстрелян – так это мы! То есть, в первую очередь, я, за компанию  со мной и отец.
Я сейчас сталкиваюсь с одной маленькой проблемой, суть которой заключается в следующем: как-то уж слишком хорошо врезалась в мою память эта наша совместная, на троих, лесная прогулка. Кажется, со всеми ее деталями, подробностями. Вроде сиганувшего , кажется, прямо из-под наших ног,  тощего,  мышиного цвета соседского кота,  когда мы еще только огибали огражденную металлической сеткой тетиМанину усадьбу. Или как выглядели не пощаженные временем, истлевшие,  местами в труху, железнодорожные шпалы (это когда мы  еще только шли в сторону леса узенькой заброшенной узкоколейкой). Или каков был узор на трепещущих крылышках, доверчиво приземлившейся на моем плече бабочки (это уже,  когда мы добрались до лесной опушки, и я на какое-то время уединился, чтобы исполнить досаждающую меня уже какое-то время маленькую нужду).   Мало того я, кажется, до сих пор храню в специальном отделении памяти даже какие-то воспринятые  тогда моими обонятельными органами запахи, ароматы.  Вот, например, запах медвяный, испускаемый россыпью встретившихся на нашем пути луговых кашек,   по ту и другую сторону уходящей в лесок дороги. Не с них ли, кстати,  брали взяток тетиМанины пчелы,  и не их ли  медом насыщался я сам и угощал им  Вику? Да, пчелы, я точно помню,  там тоже были.  Так же как и запах терпкий, спиртовый. Это когда я бездумно пнул ногой дряхлый обомшелый пень, а из нанесенной таким образом  моим неосторожным движением древесной раны посыпались рассерженные боевые муравьи.  Я еще тогда немного испугался, раньше положенного застегнул ширинку, и какая-то доля вырывающейся из моего мочеполового  органа  струи  попала мне на голую ляжку, неприятно потекла вниз.

9.
Но на лисички, а  ведь это главная цель  нашего лесного похода,  мы так и не вышли. Может, из-за того, что чуть опережающие  меня отец и Вика увлеклись разговором и вовсе забыли о лисичках. Вместо того, чтобы напомнить,  стал с интересом слушать  отца.
 Я, кажется,  уже как-то вскользь обронил, что мой отец отличался немногословностью. Да, выражался всегда очень скупо, но, видимо, точно и доходчиво, если его редко кто при мне переспрашивал. Его все всегда отлично понимали, что, называется, с полуслова.  И так случалось всегда, будь это какие-то наши «закрытые» семейные тары-бары  или «открытое», допустим, за столом, сдобренное какими-то горячительными напитками, общение с друзьями. Да, он был из тех, о ком было сочинено присловье : «Говорит редко, но метко». Сейчас же он был  в этом отношении мало похожим на себя.  Я   тогда не догадывался, отчего он изменил себе, стал таким непривычно для себя болтливым. Да, тогда не догадывался, и немного удивлялся. Сейчас-то, пост фактум, когда уже все давным-давно произошло, разумеется,  я все знаю и понимаю.
А между тем отец с непривычным для него увлечением рассказывал о своем детстве.  Я же  узнавал из его рассказа что-то для себя новенькое.
О том, как с началом войны, еще до того, как вокруг Ленинграда сомкнется кольцо блокады, его с  отцом и  матерью, то есть с моими дедушкой и  бабушкой,  эвакуируют   вместе с сельскохозяйственным институтом в городе Пушкин в Семипалатинск.  Да, в тот самый, где отбывал когда-то ссылку Достоевский. Как дедушка, в основном, будет жить и работать в Семипалатинске, а  бабушка  возглавит руководство какого-то  конезавода.   О том, какой   вначале неуютной, особенно  после Ленинграда, показалась  отцу,  тогда пареньку,   жизнь в обстановке почти открытой степи, в окружении людей, зачастую плохо говорящих и понимающих по-русски. Как постепенно привык и полюбил. И этих плохо говорящих по-русски людей и постепенно открывшиеся перед ним степные просторы. Как мальчишкой научился ловко джигитовать на полудиких неважно объезженных лошадях. И как в нем вызрела его  мальчишеская мечта стать цирковой звездой, цирковым наездником. Но победоносно закончилась война. Его отец, мой дедушка чуточку до этой победы  не дожил, его прах остался там, отец же с матерью вернулись в Ленинград. Вместе с этим пришел конец и его мечте стать цирковым наездником.   
-А кем вы, если не секрет, в конце концов, стали? – спросила Вика.
А отец как будто запнулся, я увидел это со спины, потому что брел сразу вслед за ними. Потом неохотно ответил:
-А если все же секрет?
Теперь настал черед задуматься Вике. Я решил, что она так и будет дальше молчать, а заговорит опять о чем-то отец. Но нет! Заговорила она: 
-Вам, наверное, приходится не просто.
Не видел, что сейчас было на лице отца, - он не спешил с ответом. Терпеливо молчала, дожидаясь, что ей ответят, и Вика. Наконец, отец:
-Если станете меня убеждать, что просто  вам, - не поверю.
-Вывернулись! Громкие аплодисменты, переходящие в овацию…Н-ну, может быть, и так. Но, думаю, мое «непросто»  неровня вашему. Вам все равно труднее.
Теперь настала очередь удивиться отцу:
-Отдаю вам должное. Вы глубоко зрите.
-Стараюсь.
- Может, вы тоже правы… А, впрочем, не будем меряться, кому сложнее, кому проще. Чем измерять? Какими средствами и в каких величинах? Лучше посочувствуем друг другу.
-Скорее, порадуемся, - опять возразила Вика. В ней как будто была заложена эта потребность не соглашаться, а противоречить.
-Чему?
-Хотя бы тому, что мы есть…  Что светит солнце. Что мы идем за лисичками. Вам этого мало? Хотя, если честно, что касается лисичек, я не очень уверена, что мы их найдем.  Но мы же куда-то идем! Мы движемся, а не торчим на месте. Вот что важно! А все остальное…  что бы там ни было… пусть катится ко всем чертям!
Да, такой вот… любопытный, полный скрытых намеков обмен мнениями произошел тогда  между ними. Да, «скрытых» от такого мальца, каким я был тогда, но каким-то непостижимым образом я все же догадывался, что Вика, как та самая любопытная Варвара, сделала попытку заглянуть туда, куда «вход посторонним строго запрещен». Отец же деликатнейшим манером  ее от опасной темы отшил.
 
10.
 -А я бы, мальчики, даже  искупалась!
Мы только что вышли из леса и оказались на берегу залива.  Общая наша с отцом крохотная плетеная корзиночка заполнена едва на треть. Да, может, с пару десяточек лисичек, мы на них, в конце концов, набрели, и еще кое-что по мелочи. Вика назвала эту мелочь «шантрапой».  Я,  человек не лесной, даже названий  собранных нами  грибов не знал. Кажется, не намного большим знатоком  был по этой части  и отец. Недаром,  то и дело консультировался с Викой, достоин ли какой-то гриб того, чтобы найти свое последнее пристанище в  корзине, или нет, а она каждый раз с ангельским терпением, я это тоже отметил, его на этот счет просвещала.
Да, она была куда ближе к природе, чем мы. Она проявила себя знатоком не только грибов, но и птиц: различала их по издаваемым ими звукам. Не испугалась, когда я едва не наступил на выползшую, еще до нашего вторжения, на лесную тропинку и нежащуюся на солнце змею. Это я не удержался и закричал: «Змея! Змея!» Она же подняла с земли хворостину, подошла к змее, хладнокровно и осторожно ее той же  хворостиной  подцепила и перенесла чуть подальше от тропы. Змея, кажется, того, что с ней случилось, даже не заметила. 
И вот мы, повторяю, вышли из леса, и наша на тот момент предводительница заявила:
-А я бы, мальчики, даже искупалась!
Было начало третьего, мать наказала нам вернуться к трем. С погодой нам повезло: все предыдущие дни с неба периодически капало, сегодня было пусть и не жарко, но довольно  тепло, градусов за двадцать, и сухо. Поэтому желание искупаться, особенно после того, как нам, пока бродили по лесу,  пришлось попотеть, вполне естественное.  Тем более  есть и место, где можно исполнить это желание: к нашим услугам был Финский залив.
Это в Дубках, там, куда мать и тетя Вера ходили каждый солнечный день загорать,  пляж кишмя кишел разомлевшими под солнцем,  распростертыми, повернутыми к небу то животами, то спинами,  полуобнаженными телами, здесь же берег был пустынен, или, точнее сказать, безлюден, потому что, кроме нас, были  еще и  издающие стонущие крики чайки. Их было множество, они рылись своими длинными клювами в издающих навязчивый острый запах гниющих, видимо, принесенных приливом водорослях. А еще был выступающий в залив, несущий все следы причиненного временем естественного разрушенья пирс: бетонная дорожка, присыпанная, подпертая с обеих сторон крупными, облепленными присохшими водорослями  каменьями. Похоже, именно сюда, к пирсу,  была проложена и та узкоколейка, которой мы заходили в лес.
-Пожалуй, я тоже, - сказал, немного подумав, отец.
Я бы тоже был не прочь зайти в воду, освежиться, но только не при Вике.  От чего так?  Скорее всего, - одна из ахиллесовых пят моего подросткового возраста. Кому-то может показаться странным, - мне не хотелось обнажаться, раздеваясь  до трусов в присутствии Вики. Да, в возрасте,  в котором я тогда был, в самом процессе снятия защитных покров со своего тела в присутствии женщины, необязательно Вики,  было что-то сакральное. Я стеснялся это делать даже на глазах матери, она знала это и, если такое случалось, когда я был вынужден раздеваться при ней, демонстративно, чтобы я это видел, отводила глаза в сторону, мол, раздевайся, я ничего не вижу, а  тут? Вика же не отведет глаза.
Хотя  пока открыто заявлять о своей оппозиции все же не стал, не сказал ни «да», ни «нет». Мы прошли по пирсу, пока не достигли его оконечности. Здесь мы обнаружили парочку закрепленных в бетоне огромных чугунных колец и уходящую в воду покрытую теми же водорослями  цепь.
-Вообще-то я предпочитаю купаться абсолютно голой, - объявила Вика, - но,  отдавая должное вашему целомудрию,  сегодня, так уж и быть,  изменю своей традиции. На мне что-то будет.
Отец, я заметил, услышав такое, только улыбнулся, никак не прокомментировал. Только сейчас задал мне прямой вопрос:
-А как ты?
-Нет, - ответил я, - я не хочу.
Солгал, конечно. По правде я должен был бы ответить: «Хочу, но не могу».  Отец не настаивал. Во-первых, от того, что наверняка знал об этой моей  нелюбви раздеваться в присутствии женщины. Во-вторых, он почти никогда, я давно это заметил, на меня ни в чем не давил, не приставал, если что,  с вопросами ( то была прерогатива исключительно моей матери). Не стал ни давить, ни докучать меня «зачем, отчего» и сейчас.
Между тем Вика разулась, аккуратно разложила на теплом бетоне носочки, стельки, взялась за «спецназовские» штаны…  Я вздрогнул и невольно зажмурил глаза. Да, в свои тринадцать мне еще ни разу не приходилось видеть, как, стоя в паре метров от меня, раздевается взрослая женщина. Вы воскликните: «А как же на пляже?!»  Да, на пляже, - будь это пляж в Дубках или в Пицунде , или где-то еще , -  зрелище совершенно рядовое, но… то, что сейчас, совсем другое дело! На пляжах вообще нет ни женщин, ни мужчин: только загорающие или купающиеся. Ну, и дети. Того и другого рода. Но здесь  - на пустынном пирсе, где кроме нас троих и оставшихся на берегу чаек больше никого, -  то, что отличает мужчин и женщин,  проявляется с куда большей  убедительностью, наглядностью. Кому-то, наверняка, такое бы понравилось. Меня  же заставило невольно зажмуриться.
 Я посмел открыть глаза уже после того, как прошло какое-то время. В этот момент на Вике уже оставались трусики и, с напуском на трусики - хлопчатобумажная, расстегнутая на пару верхних пуговиц в черно-белую клеточку,  рубашка. Их еще почему-то называли «ковбойками».  Я подумал, что ровно также, то есть две расстегнутые сверху пуговицы, были у Вики и в первую нашу с ней встречу.  Отсюда я сделал вывод,  что на ней опять не было лифчика, поэтому и рубашка. Отец сумел справиться с тем лишним,  что на нем было,  раньше. В момент, когда я открыл глаза, оставил на себе лишь плавки. Сидел на корточках, спиной к нам,  и пробовал пальцами руки воду. Он пробует, а Вика глазами исследует его тело. И вот ее вывод.
-Вы хорошо сложены… Упражняетесь?
-Да, - охотно и весело откликнулся отец, - сдаю регулярные зачеты по ГТО.
-Если – вдруг -  вас когда-нибудь попросят с вашей сверхсекретной работы, можете смело идти в натурщики. Вы живой анатомический атлас.
-Спасибо. Возможно,  когда-нибудь воспользуюсь вашим советом. И, надеюсь, вашими рекомендациями.
Видимо,  отцу была  не совсем по вкусу эта тема, если, после того, как взял пробу воды и выпрямился,   заговорил о другом:
-Я очень сожалею, что вам из-за нас приходится быть не самой собой.
-Пустяки. Вот если б мне пришлось стать не самой собой в чем-то другом… - опять какой-то на что-то намек. - А  побыть недолго в воде одетой  - что в том такого страшного? Ничего особенного. Подсохнет.
Она первой спрыгнула в воду.
-Отличная вода! – ее торчащая из воды голова. Только сейчас попробовала расшевелить меня. – Эй! Тебе не завидно?
Я отмолчался. Не будь рядом отца, я бы, наверное, что – то бы ей ответил. С отцом, я давно обратил на это внимание, моя, видимо, природная скованность  усиливалась.  Наконец, оказался в воде и отец. Я знал, что он отличный пловец. Как далеко от берега он заплывал, когда мы были на море! Не стал надолго задерживаться  у берега и сейчас. Поплыл, то подтягивая под себя, то выбрасывая, вытягивая вперед себя руки. Кажется, этот стиль плавания, называется «брасс».   Вика же не бросилась за ним впогоню. Значит, не чувствовала себя достаточной сильной, чтобы тягаться с отцом.
Было полное безветрие. Ни рябинки на поверхности воды. Идеальные условия, чтобы порезвиться в первичной стихии. Ведь все живое обязано, в первую очередь, воде, все вышло из нее. Вот и отец в ней – как рыба. Вика, значит, уже что-то другое, скорее,  она уже  земноводное, отсюда и силенок поменьше. Я же, сидящий на берегу, как пень, получается, вообще, ни то, ни сё, черт знает что.  Одним словом, хомо сапиенс. Человек разумный. Всего лишь. Словом, деградация. Да еще какая!
В какой-то момент голова отца совсем пропала. Я заметил это первым, поднялся на ноги, стал вглядываться. Наконец, на мою тревогу обратила внимание и Вика.
-Что? – прокричала мне.
-Я его не вижу! - откликнулся я.
-Давно?
-Уже несколько минут.
 Скорее всего, я переборщил. Речь все-таки, скорее, шла не о минутах, а о секундах, но моя тревога передалась и Вике, решила вернуться на пирс. Для этого ей прежде необходимо было  одолеть преграду из скользких камней.
-Эй! Рыцарь! Подай даме руку! – приказала она.
Я подошел к месту, облюбованному ею, чтобы выбраться на цементный пол пирса, протянул руку. Она цепко ухватилась за нее  своими мокрыми прохладными пальцами. Помог ей благополучно добраться до дорожки пирса. Рубашка прилипала к ее телу, четко выделились формы ее грудей.
-Ну, и где же он? – стала рядом, тяжело дыша, грудь ее вздымалась и опускалась, стала пристально вглядываться.  Через какое-то время, приставив обе свои руки ко рту, как можно громче прокричала. – Алексей Николаи-ич! Вы где-е?!
Отец не откликнулся.
-Черт те что! – Вика испугалась.  Страшно стало и мне. Такого с отцом, на моей памяти, на моих глазах,  еще никогда не случалось.
-Он ничем не болен? – Вика стала приставать ко мне. – С сердцем у него нормально?
-Нормально, - отвечал я. – С ним все нормально.
-Ну, и что же нам теперь с тобой делать?
Я не знал, что ей ответить.
Вот сейчас уже, действительно, счет пошел не на секунды, а на минуты. И Вика,  и я, - мы оба были уже почти близки к отчаянию, когда с берега раздался веселый, довольный голос отца:
-Эй! Вы чего-то потеряли?
Мы оба  живо обернулись. Да, это был он, стоящий на берегу, мой отец, живой, целый и невредимый.
Я еще соображал, что это все могло значить, а Вика уже вовсю напустилась на отца:
-Вы идиот, Алексей Михайлович! Такие шуточки! Я была о вас лучшего мнения! Я подумала: «Во мужик!»  А вы не мужик, вы настоящий ребенок! Хорошо – могли подшутить надо мной. Ладно, я бы стерпела. Посмотрите на Виталика. Ведь это ваш сын! Что вы с ним сделали? Как так можно?    
Я и впрямь почувствовал, как на моих глазах навертываются слезы. Да, действительно, Вика была права: я в какой-то момент уже поверил в то, что у меня больше не будет отца. И мне стало страшно.

11.
На то, чтобы вновь одеться после купанья, у отца ушла  какая-то пара минут. Не так-то быстро все получалось у Вики. Ей предстояло снять и отжать ее вымокшую «ковбойку». Как она собирается это делать в нашем присутствии? Отец предлагал ей повернуться к нам спиной – один вариант, повернуться спинами нам – другой вариант. Вика   не пошла ни на то, ни на другое, ни на третье (да, отец под конец предложил завязать нам обоим глаза), предпочла уединиться в густых зарослях, где и занялась выкручиванием своей рубашки.
-Так кто же из нас более целомудрен, - прокричал  ей вслед отец, пока еще она не скрылась в кустах, - вы или мы?
Вика ничего ему на это не ответила.  Она не ответила,  а я подумал: «Как-то странно он себя ведет». Под «он» я, разумеется, имел в виду отца. Его проделка с купаньем, то, как он подтрунивал сейчас над Викой, - это настолько не совпадало с уже сформировавшимся  во мне образом отца!  О таких, как он, говорят: «Строгий, но справедливый». Он до сих пор, в моих ощущениях,  вполне укладывался в эти удобные рамки строгости-справедливости.  Иное дело с розыгрышами и подтруниваниями, они этот  уже сложившийся во мне  его  образ  за эти рамки выводили. Скажу больше: он мне таким, как сейчас, отчего-то не нравился. Будь я, может,  тогда таким, как сейчас, наверное б,  даже  с легким оттенком осужденья, мысленно бы к нему обратился: «Пап, ну, чего ты, в самом – то деле, выкаблучиваешься?»
Когда Вика уже выходила из своего укрытия, в полной экипировке, в выжатой рубашке, в аккуратно заправленных в резиновые сапожки «спецназовских» штанах,  прогремел дальний гром. Да, с Балтики накатывала черная грозовая туча, и мы поспешили в обратный путь.
Теперь гром преследовал нас всю дорогу  - мы от него, а он все ближе и ближе. Дождь настиг нас, когда мы дошли, примерно, до   середины лежащего между берегом и поселком леса.  Мы нашли укрытие под огромной елью (без ложной скромности: именно я первым обнаружил эту ель, позвал остальных!), земля под нами была усеяна попадавшими – в разные годы, может, даже разные столетия, - шишками. Мы оказались как будто накрытыми огромным древесным шатром. 
-Я сейчас, - произнес отец. И через мгновение исчез.
-Вы куда? –  только и успела ему прокричать вслед Вика, но отца как будто уже и след простыл, а мы остались с Викой вдвоем.
Хвоя была густой, и первое время удачно справлялась с падающими с неба струями, но постепенно в ней стало появляться все больше пробоин, и до нас стали доставать холодные капли.
-Как ты думаешь, куда и зачем он пошел? – спросила Вика.
-Я не знаю.
-Может, он специально оставил нас с тобой?
Я уже ничего не ответил, только подумал: «Зачем?».
-Он всегда такой?
Я, примерно, догадывался, что Вика имела в виду, но сделал вид, что мне это невдомек, попросил ее уточнить:
-Какой?
-Непредсказуемый.
-Нет, - на этот раз я решительно с нею не согласился, - он предсказуемый… Ну, может, только сегодня… отчего-то. 
-А, как ТЫ думаешь, отчего?
«Из-за тебя»- подумал я, но смолчал.
А вот и   отец!   Промокший, но довольный. С охапкой еще не успевшего пропитаться дождевой влагой хвороста. Теперь хоть  прояснилось, зачем он уходил.  Никакого коварного плана оставить нас с Викой специально на пару у него, конечно, не было.
Вика выразила сомнение, что отцу в такой обстановке  удастся разжечь костер. Я готов был с нею согласиться. Но отец посрамил и ее и меня.  Сгреб в приличную кучку валявшиеся вокруг нас шишки, положил на них собранный им хворост. Запаленный  с помощью оказавшейся у него в кармане зажигалки и содранной  бересты  костерок скоро был готов. Мы все расселись вокруг него, невольно прижимаясь друг к другу. «Невольно» потому что предоставленное нам елью пространство было ограниченным. И «невольно», может, это, скорее, относилось к моим напарникам, но не ко мне, потому что я прижимался к плечу сидящей справа от меня Вике «вольно»: я ощущал ее плоть, исходящую от нее теплоту,  и мне очень нравилось это прикосновение.
Видимо, нравилось и Вике – ну, если не мое прикосновение, то что-то другое, - если она сказала:
-Как это здоровско! Хорошо, если б этот дождь никогда не прекращался!  А как тебе? – она обращалась ко мне. Довольно провокационный вопрос, я догадывался, он был не так прост по сути, поэтому и не нашелся, что сразу ответить. Вика же, ей как будто нравилась эта провокация, так и не дождавшись ответа от меня, переадресовала тот же  вопрос отцу:
-А вам?
Отец же, немного подумав:
-Да, было бы, как вы выражаетесь, здоровско. Но… рано или поздно, к сожалению,  все кончается.
-Ну! – Вика как будто осталась этим его ответом недовольна. -  Вы смотрите далеко вперед. Вы постоянно живете каким-то будущим, которое то ли будет, то ли нет, а на настоящее вам наплевать.  Поэтому вам так и невесело.
«Откуда она это взяла? - подумал я. Да, меня взяло за живое это ее «невесело». - Неправда. Нам весело».
Но отец-то, кажется, ее понял и согласился,  если, улыбнувшись,  сказал:
-Я хотел бы стать таким, как вы. Жить настоящим.  Но ваше настоящее, нравится вам это или нет,  все-таки уже закончилось. 
Он имел в виду, что закончился дождь, и это было, действительно, так. Туча уже проплыла, а на нас сейчас докапывало с веток то, что упало с неба раньше.
-Но этим дождем, Алексей Михайлович, жизнь не кончается, - Вике явно не хотелось, чтобы последнее слово осталось не за ней. – Будет еще.
-Все-таки «будет». А не «есть». Есть разница?
Нет, если бы мне тогда предложили роль третейского судьи, я бы в этом споре отдавал пальму первенства все же, скорее,  отцу. Ничего в том удивительного. При всем том… пусть это будет называться «позитивным», что я испытывал сейчас к этой молодой женщине, мы с отцом были все же из одного теста, одной породы. Вика была нам одинаково чужая.  Она была, очевидно,  другая, чем мы.
13. 
Я никакой не философ. В  том смысле, что никогда целенаправленно  не обучался этой дисциплине. Не читал ни кантов, ни гегелей, даже ни разу в жизни не пытался это сделать:  «Не по Сеньке шапка». Но собственная-то  голова, пусть и не такая, как у Канта или Гегеля,  на моих плечах все же всегда  была и до сих пор есть. Да и житейский опыт за моей спиной уже ой-ей-ей. Так вот, именно мои собственные  голова и опыт, а не чьи-то рассужденья, не кем-то  другим написанные  книги говорят мне о том, что абсолютно все живое в этом мире, будь это на одноклеточном или многоклеточном уровне,  противоречиво, а все непротиворечивое абсолютно мертво.
Я сделал это громкое заявление за тем, чтобы  было понятней, что я скажу сейчас о грозе. Не только о той, которая только что отгрохотала над нами  и понеслась дальше в сторону  притихшего в ожидании стихии города Ленинграда, но и о грозах вообще. Разве они, грозы, не живое подтверждение только что заявленного мною? С одной стороны, они несут с собой угрозу. Не от того ли и получили такое зловещее название: «гроза»? Грозы могут стать причиной пожаров, разрушений, смерти. Ну, понятно, тут и спорить не о чем. Но разве это все? Разве нет другой стороны того же явления? Разве, когда грозы  уже отмечут свои  молнии («Кто не спрятался, я не виноват!»)   и помчатся дальше, те,  кто не стал их случайной жертвой, не спрятался, следовательно, всё, что выжило, не  почувствует, что в этом мире что-то улучшилось?  Что недавно испытываемому им  угнетению, принуждению пришел конец?  «Надолго ли?» – это другой вопрос, но… пока, в это данное мгновение,  наступило какое-то облегчение. Недаром все так спешат покинуть свои укрытия. Всем так не терпится воспользоваться с максимальной для себя пользой этими сразупослегрозовыми мгновениями. Пока не восстановится, не очнется, не придет в себя то, всех нас угнетающее, что подавляло нас прежде. Подавляло всех, повсюду и всегда. Пока не разразится следующая гроза. До следующего короткого молниеносного облегчения.
Примерно, так же как будто сейчас случилось и с нами.
-Посмотрите! Мальчики! Ну, разве это не здоровско! Разве не великолепно?!
Мы прошли  всего-то ничего  от укрывшей нас гигантской ели,   и теперь глазели на открывшуюся перед нами довольно широкую, метров на пятьдесят по периметру, травянистую поляну. Да, Вика была первой, кто вышел  и оповестил ее. Я же сразу вспомнил, как мать, пару недель назад,   после неудачи   с поисками ландышей, говорила о какой-то чудной поляне.  Скорее всего, речь шла именно о ней. Так вот она!
Я назвал ее  вначале «травянистая».  Нет, не совсем так. Скорее, ее стоило бы назвать огромной лесной клумбой. Да, каких только цветов тут не было! А вместе с ними и издаваемых ими запахов, ароматов. Всего, чем, обуреваемые жаждой оплодотворения,  они приманивают  к себе  обуреваемых жаждой насыщения насекомых. Я никогда не увлекался ботаникой и мой «деревенский» опыт был весьма небогат, чтобы я мог перечислить названия этих цветов. Судя по всему, не был большим доком по этой части и отец. Но у нас был свой экскурсовод в лице Вики.
-Это зверобой… Чистотел… М-м-м… Если честно, этого я не знаю… Ромашка,  –  ромашку и я узнал. – Медуница… 
Она называла попадавшие в поле ее зрения цветы  и одновременно срывала к неудовольствию некоторых насекомых, посчитавших, нас и, наверное, имея на это полное право, наглыми, бессовестными, вторгшимися в их владения хулиганами. Отец вскоре стал ей помогать, протягивая ей один цветок за другим, она каждый раз охотно, с благодарностью,  их принимала. Я же поступать так, как отец, не решался. Хотя мне этого и хотелось. Но как будто какой-то голос сейчас грубовато, зато очень понятно подсказывал мне: «Не лезь, не твое мальчишье дело».
Мы были ближе к эпицентру поляны, здесь растения вымахали самыми высокими, некоторые достигали моей поясницы, когда до моего… хотя почему только «моего»?.. нашего, потому что и отец с Викой на эти звуки обернулись… итак, до нашего   слуха донеслись  короткие быстро сменяющие друг друга звуки, словно дятел:  «Тук-тук-тук». Не знаю, как другие, а я так вначале и решил, что это дятел. Еще подумал: «Как старается!»  Но прошло какое-то время,  и короткие, быстрые  «тук-тук-тук» сменились протяженными «чи-ик – чи-ик – чи-ик». И звуки эти казались уже какими-то механическими. Едва ли  такое могла сотворить какая-то птица.
Я заметил, что отец и Вика переглянулись друг с другом, и, хотя и не спеша, по-прежнему не забывая про букет, стали дружно, согласованно продвигаться в сторону продолжающих раздаваться звуков. Я, естественно, последовал за ними.  Когда мы добрались края поляны, нашим глазам предстал человек. В его руках была коса, он – ровно в этот момент – шаркал по лезвию косы чем-то, что, как я потом узнал, называется шабером. Отсюда, и протяженные «чи-ик, чи-ик»». Скорее всего, этот человек был из местных, хотя я его видел впервые. Но и это не удивительно: в Лисьем Носу уже и в те времена проживало,  я думаю, не менее тысячи. В летнее, как сейчас, время их становилось заметно больше. Человек был пожилой, уже полысевший, жилистый, в незастегнутой рубашке.  Он  еще встретится в моей жизни.  Месяца через полтора. 
-Бог в помощь! – поприветствовал косаря отец.
-Гуляете?
Мне показалось, в голосе человека прозвучала какая-то неприязнь. Может, ему не понравилось, что мы вытаптываем принадлежащие ему угодья. Видимо, о том же подумал и отец, если спросил:
-Это ваше?
-Да, - подтвердил человек, - мне ордер советом выдан. Я ветеран. Участник войны.
-Да бог с вами,  - отец решил сразу успокоить ветерана, - у нас к вам никаких претензий. У вас что, коза?
-Корова.
-Тем более. Ну, а букетик-то все-таки разрешите нам с собой унести?
-Чего ж? – смягчился и ветеран. – Можете, ежели захочете, и не один.
-Спасибо, - ответил отец, - но мы не жадные. Нам и одного вполне достаточно.
 

Часть вторая
          
1
В тот  же день, уже после того, как мы вернулись из леса с букетом цветов и горсточкой лисичек, случилось еще много событий. Пока мы бродили по лесу, на даче появился тетиВерин муж. Он редко гостил на даче, потому что  был киношником-документалистом и пропадал в постоянных командировках. Как ни мало было собранных нами лисичек, тетя Вера поджарила их с картошкой и яичком, потом мы собрались всей компанией за общим столом, на столе появилось принесенное отцом вино. ТетиВерин муж хорошо выпил, начал делиться с нами своими почерпнутыми им из его многочисленных путешествий историями.  Отец наравне со всеми его с интересом, или мне только так показалось, что «с интересом», слушал.  Я же про себя подумал: «Папа тоже мог бы, наверное,  о многом порассказать, но ему нельзя».
И все было бы замечательно, если б не Вика. Уже когда застолье подходило к концу, объявила, что ей надо возвращаться в город. У меня, как едва об этом услышал, испортилось настроение. Мне очень хотелось, чтобы она с нами еще погостила, и чтобы мы еще раз сходили с нею в тот же лес. Без нее исчезал весь смысл моего пребывания на даче. Да, мне было горько, почти до слез, но что я мог поделать? Не в моей это было власти ее удержать.
Вика  уехала, а  для меня наступил период какого-то безвременья. Я стал жить ожиданием, когда она появится вновь. Проходил день, другой третий, а там счет  пошел уже  и на недели, -  ее все не было и не было.   Чтобы как-то себя развлечь, я обратился к единственным на тот момент моим спасителям –  книгам.      
К книгам я испытывал влечение всегда. Читал, разумеется, только то, что  соответствовало моим мальчиковым интересам (классический набор: Фенимор Купер, Вальтер Скотт и тому подобное).   Но тот возраст, в котором я пребывал сейчас, назывался, как я уже потом узнал, «переходным».  Я сам ощущал на себе этот «переход»: две разнонаправленные силы. Того и гляди, разорвут пополам. На выборе наиболее интересного для меня чтива   эти силы также не могли не сказаться. Чисто приключенческая литература меня уже не увлекала, мне захотелось чего-нибудь «остренького». Но где это «остренькое» взять?  Догадался сам.  Пользуясь своим ученическим билетом, записался в поселковую библиотеку.
-Что ты хочешь? – обратилась ко мне с вопросом сидящая на абонементе уже пожилая, или только мне тогда казалось, что она была пожилой, библиотекарь.
Я заранее обдумал, каков будет мой запрос, знал, какого именно автора я попрошу. Будучи уверенным, что у библиотекаря полезут при этом вверх брови, обезопасил себя тем, что в пару к автору спорному пристегнул еще и автора бесспорного.
-Что-нибудь  Джека Лондона (автор бесспорный) и Мопассана (автор спорный).
А вот и вполне ожидаемая мною реакция библиотекаря:
-Не рановато ли тебе, мальчик, Мопассана?
И мой заранее  обдуманный контрвыпад:
-Это я для мамы.
-Почему бы ей самой не придти?
-Ей некогда. Она варит варенье. Она меня попросила.
-Ну, да! А без Мопассана варенье у нее  ну никак не получится.
Словом, библиотекарь   явно раскусила мою придумку, но… еще немного подумала и больше  не стала со мной препираться. Вскоре принесла мне « Избранные рассказы » Джека Лондона и «Жизнь» Ги де Мопассана. 

2. 
Я только успел дочитаться до того, как Жанна и виконт де Ламар станут мужем и женой и Жанна будет готовиться к их первой брачной ночи, когда до моих ушей донесся звонкий, очевидно,  Викин голос:
-Да заходите же! Чего вы боитесь? Вас здесь никто не укусит.
Книга едва не выпала из моих рук (я читал, лежа на спине, на диване, а подпоркой для книги служила моя грудь), спрыгнул с дивана, бросился к открытому окну.
Да, это была она, моя Вика! Стоя у отворенной калитки, приглашала войти тех, кто как будто не решался последовать за ней, а осмелели только сейчас, стали выходить на свет божий один за другим.  У  каждого в руках какая-то поклажа, я сразу догадался, что это мольберты. Еще я угадал в них тех, кто уже как-то разбудил нас поздним вечером, и кому досталось от рассерженного отца. Понятна отсюда и их нынешняя робость. Но был среди них и незнакомец, он вошел через калитку последним. Он мне показался ожившей иллюстрацией из относительно недавно прочитанной мною книги «Гаргантюа и Пантагрюэль»: высоченный,  с огромным брюхом.  И наряд на нем соответствующий: почти метущий дорожку своими полами болотного цвета балахон. На голове – нелепая, с широкой тульей, - шляпа. Своими очертаниями напомнила мне другую иллюстрацию к другой книге: Дон-Кихот с водруженным  на его голову цирюльничьим подносом вместо головного убора.
-Проходите, проходите! – между тем продолжала командовать Вика, она вела себя как заботливая клушка со своими цыплятами. – Сначала перекусим, чем Бог послал, а потом пойдем поработаем.
Уже осмелевшие, все дружно устремились к крылечку, быстро переместились в дом, теперь я слышал их доносящиеся снизу голоса.
Но что же сделалось со мной? Ни Жанна, ни виконт де Ламар, как бы я не предвкушал, каким  могло  стать описание их первой брачной ночи (на то и Мопассан!),  меня уже не интриговали.  Мне так хотелось сейчас быть рядом с Викой! Чтобы она увидела меня. Чтобы мне хоть что-то сказала. Пусть даже не сказала – проронила.  Процедила сквозь зубы. И… какие еще там есть подходящие выраженья?
Не помню, где в тот момент были мои мать и сестра. Скорее всего, вне дома. Так же как не было, судя по тому, как по-хозяйски распоряжалась Вика, и тети Веры  с ее Наташей.  Я быстренько оделся, а то был в одних трусах и футболке, осторожно спустился вниз по скрипучей лесенке. В момент, когда я добрался до нижней ступеньки, вся компания теснилась на крохотной кухоньке, я по-прежнему слышал их доносящиеся из –за полуоткрытой двери голоса. Что-то оживленно обсуждали. Какую-то выставку. Я остановился, не зная, что мне делать дальше.  По идее, я должен был бы  продолжить путь, то есть выйти на крылечко, но мне так не хотелось удаляться от Вики!
Я стоял в нерешительности, уставившись глазами в пол, когда кухонная дверь стремительно отворилась и…  повторилось то, что  уже единожды было: дверное полотно ударилось об меня! За дверью была она, Вика.
-О, это ты!  Я не видела! Извини!.. Больно?
Я что-то пробормотал, а Вика уже тащила меня за руку, безропотного,  на кухню.
-Ребята, познакомьтесь! Это Виталик. Он тоже немножко художник. Как и мы. Он составит нам компанию. Пойдешь с нами? – обернулась ко мне. -  Ты же наш. Тебе же надо учиться.  Леонид Леопольдович наш строгий учитель. – Я сразу догадался, о ком идет речь. –  У нас  этюды. Будем писать  Финский залив, а Леонид Леопольдович будет нас нещадно ругать. О, ты еще не представляешь, как он умеет ругаться. Так ты с нами?
Я не знал, что мне ответить. Конечно, я хотел пойти с Викой, куда угодно и ради чего угодно. Но… писать красками… пусть даже не море, а такую лужу, как Финский залив…. на виду у всех? Чтобы этот Дон-Кихот-Гаргантюа меня потом при всех отругал? Выставил на посмешище?   Да и мольберта-то у меня никогда в жизни не было. Кажется, Вика раскусила, в чем мое затруднение.
-Не бойся. Леонид Леопольдович только выглядит таким страшным, на самом деле, это не человек, это сахар. А чем тебе работать… Сейчас что-нибудь подберем.
Вика очень ответственно отнеслась к обещанию, снабдила меня всем, что, как она посчитала, будет мне необходимо: чистыми  листами бумаги, коробочкой с акварельными красками, парой кисточек, даже стаканчиком, куда бы я смог налить воды, чтобы пополоскать испачканные краской кисти.  Она не снабдила меня, однако, одним: уверенностью в собственных способностях.  Мне очень редко приходилось работать с любыми красками, моим основным рабочим инструментом  были цветные карандаши, реже - также цветные мелки. Отсюда, и моя растерянность. Она, видимо, читалась на моем лице, если Вика сочла своевременным все-таки меня подбодрить:
-Не тушуйся. Ты же, на самом деле, герой. Д’Артаньян. Да и не боги же, в конце концов, горшки обжигают. Знаешь, кто это сказал?
А я только прошлой зимой прочел «Отцы и дети». Поэтому, обрадованный, что могу щегольнуть перед ней своей начитанностью:
-Конечно! Базаров.
-Здоровско!  Все-то ты знаешь.
Когда мы всей «бандой» («банда» это из Викиного лексикона) брели, одолевая путь от Лисьего Носа до  залива, Вика почти не уделяла мне внимания, предоставив меня самому себе. Меня это обижало, я бы предпочел, чтобы она разговаривала только со мной.  Когда вышли на небольшое возвышение, отсюда в ясную погоду можно было, если постараться, увидеть   форты  на подступах к  противолежащему нам Кронштадту, я постарался на какое-то расстояние ото всех обособиться. При этом я еще немного рассчитывал на то, что Вика заметит этой маневр, и постарается вернуть меня в общую группу. Она этого не сделала, не придала моей обособленности вообще никакого значения,  и это еще больше меня расстроило. Я, вроде бы, уже и жалел, что ввязался в эту авантюру, почувствовал себя лишним. «Лучше б остался дома и дочитал, как протекала первая брачная ночь Жанны». С неохотой взялся за кисточку.
Часто потом по ходу своей жизни замечал, что крупные мощные люди говорят писклявым, почти детским  голосом. Так было и с Леонидом Леопольдовичем.  Человек-гора, а голосок  тонюсенький. Зато  эмоции били из него ключом. До чего же он сердился! Какими только уничижительными эпитетами не награждал тех, кто ему доверился!    Но никто как будто на него не обижался, никто  с ним не спорил. Даже строптивая Вика. Также как и все,  молча выслушала все издевательства. «Если он с ними так, то как же он обойдется со мной?»- в ужасе подумал я. Да, при одной мысли об этом, я уже заранее обливался холодным потом.
К счастью, а, может, и намеренно этот писклявый громовержец долгое время предпочитал вообще не смотреть в мою сторону. «Может, и обойдется», - тогда подумал я. Только подумал, а он возьми и ко мне подойди! Стал у меня за спиной, поглядел на мою беспомощную мазню и…
-Неплохо, юноша, неплохо. Дерзайте, совершенствуйтесь, все у вас еще впереди. Хотя… я бы на вашем месте лучше попробовал свои силы в батальной живописи.
-Почему? – пробормотал я.
-У вас краски  враждуют друг с другом. Соревнуются, кто сильнее. «Пих-пах. Ой-ой-ой. Умирает зайчик мой».
Уже когда возвращались в сторону Лисьего Носа, Вика приотстала (я брел последним), чуточку подождала меня.
-Ты чем-то, кажется,  расстроен… Что тебе сказал Леонид Леопольдович?
-Он меня, вроде как,  похвалил, - я неуверенно похвастался. 
-Я ведь тебе сказала, что  он очень добрый. – Еще прошли немного, когда как будто только сию секунду вспомнила. – А что вы? .. Вообще… Как твой папа?
Я ответил, что папа уехал по работе в Кишинев.
-Понятно. С какой-то секретной миссией. Ты по нему скучаешь?
Я немного подумал и ответил, что «да».
-Ты вылитый папа. Ты это знаешь?
Я согласился и с этим.
-А знаешь, в чем вы вылитые? Вы оба застенчивые.
Нет, с этим я бы никак не согласился. В отношении меня – да, наверное,  но так отзываться о моем мужественном отце!  С его мускулатурой! С его классным брассом! Все, что угодно, только не «застенчивый». Я еще только переосмысливаю услышанное, а Вика опять обращается ко мне:
-Послушай, а ты не хочешь прогуляться со мной до Павловского дворца?  Да, в Павловск.  Там, на реставрации, работает мой хороший знакомый, приглашает взглянуть на плоды его трудов. Тебе, наверное, тоже будет интересно. Представь себе, ты увидишь что-то из восстановленных шедевров первым!
Я почувствовал, как забилось мое сердце. Но не от того, что увижу какие-то восстановленные шедевры. Я только представил себе, как прогуливаюсь с Викой… По парку… Может даже, под ручку.
-А когда?
Вика на пару мгновений задумалась: 
-Позвони мне… в эту среду. После восьми, если все нормально, я  бываю дома. Телефон узнаешь у Верочки… Или нет, - догадалась, что  поставит меня этим в несколько неловкое положение, - погоди… -  Остановилась, заставив остановиться и меня. Достала из своей большой сумки сумочку поменьше, а из нее – авторучку, кусочек бумаги. Почиркала, вручила бумажку мне.  - Только не потеряй… Обязательно позвони. Мне очень хочется, чтобы ты проехался со мной.  Ты очень славный. Хочется побольше побыть  с тобой.
Воистину, елеем в уши!

3.
«Позвони мне…  После восьми, если все нормально,  я  бываю дома».
Это сейчас дозвониться – из любого места, в любом положении – проще простого, если у тебя работающее устройство в кармане. Во  времена, о которые я пишу, это часто превращалось в проблему. Лишь в редких домах поселка были домашние телефоны. Как правило, в них обитали представители поселковой знати. Наши хозяева были простыми тружениками, поэтому и не претендовали на установку телефона. Существовало несколько телефонных будок, но их существование было призрачным.  Век телефонных трубок был очень короток: местная шпана с потрохами их отдирала, разбирала на детали.  Мне оставалось только податься на вокзал. Там почти всегда людно,  время от времени прогуливается дежурный милиционер, то есть покуситься на телефон не так-то просто. Хотя случалось и такое.
-Ты куда это, на ночь глядя? – удивилась мать, когда я уже собрался было тайком ускользнуть.
Мне было как-то непривычно обманывать «своих», вообще быть бесчестным  (тот гнусный эпизод с умыкнутым мною рейсфедером, всю жизнь преследовал меня), поэтому сказал правду. То есть, что мне надо позвонить. Только не уточнил: позвонить кому? Но матери это уточнение и не потребовалось. Я, когда уже оказался на вокзале, дождался, когда большие настенные часы будут  показывать пять минут девятого. Вошел в будку, набрал оставленный Викой номер. К телефону долго не подходили. Я уже собрался было вернуть трубку на рычажок, когда услышал:
-Я вас слушаю.
Но то был не Викин голос. Я догадался, что к телефону подошла ее мать.  Когда я попросил Вику, она, прежде чем ответить, поинтересовалась, кто звонит. Я также вежливо назвал себя и даже объяснил, как мы с Викой познакомились, а под конец:
-Она сама попросила меня, чтобы я ей позвонил.
-Ну, если она сама… Но ее сейчас нет дома. Позвоните попозже.
Я позвонил через пятнадцать минут. С тем же результатом. Еще через те же пятнадцать минут, а результат тот же. Видимо, Викина мать уже пожалела меня:
-Вы знаете, она может придти очень поздно. Далеко за полночь. Может, лучше, она вам перезвонит?
Я бы объяснил ей, что это очень сложно: придется  заказать телефонный разговор по почте, дождаться, когда тебя об этом известят. Словом, настоящая морока. Да, я мог бы объяснить, но молчал. Говорившая со мной сама, наверное, догадалась, с кем имеет дело. 
-Хорошо, если это вам так важно… Звоните.
Вика отыскалась, когда часы показывали без десяти одиннадцать.
-О, как здоровско, что ты дозвонился! Супер-пупер! Мы поедем в Павловск в пятницу. Сможешь?
Я, разумеется, поспешил ответить, что «да».
-Но мы сначала поедем всей нашей бандой, утром, и ты опять будешь с нами скучать.  Лучше подъезжай попозже. Часам к двум. Мы встретимся на вокзале. Я тебя отыщу. А  дальше мы пойдем вдвоем. Куда наши глаза глядят. А там есть, где прогуляться. Как? Тебя это устраивает?
Меня бы, конечно, устроило больше, если б мы встретились как можно скорее, утром, пусть даже и в «банде», все лучше, чем ничего, но возражать, конечно, не стал.
-И еще, - продолжала Вика. – Мы погуляем,  а потом за нами подъедет Алексей Михайлович…
«Алексей Михайлович»… Я не сразу понял, что речь идет о моем отце.
- У него в пятницу с утра тоже намечается поездка. Но не в Павловск, а в Пушкин. Он, как только закончит все свои дела, заедет за нами,  и мы  уже все втроем на его машине вернемся в Ленинград. Как тебе это нравится?
Мне это отчего-то не очень нравилось, я опять лишался возможности побыть с Викой наедине, однако, не мог же я прямо ей об этом сказать! Я только спросил:
-А он что? Разве приехал?
-Алексей Михайлович?.. Да. Вы не знали? Значит, еще не успел вам позвонить.
«Нам не успел, а ей позвонил!» Так я подумал. То был мой упрек в адрес отца.
-Ты где пропадаешь?! Я  за тобой! – мать встретила меня уже где-то на полпути между нашей дачей-домом и вокзалом.
Я же вместо того, чтобы начать оправдываться, поспешил ей сказать:
-Папа приехал!
-Ты звонил домой?
Я не знал, как лучше ответить, чтобы и волки были сыты и овцы целы. К моему облегчению, мать не стала допытываться, только спросила:
-Что он еще тебе сказал?
-Что он в пятницу поедет за чем-то в Пушкин. Я тоже. Только вначале в Павловск.
-Больше так не делай, - мать решила дать мне наставление. А что означает «Больше так не делай», этого она мне не объяснила.

4.
Отец нагрянул на дачу на следующее утро, когда я еще был в постели.
Да, я уже вначале писал, что отец приезжал на  дачу  на собственной машине. В те времена обладание собственным средством передвижения было привилегий немногих. У него  была третья серия «Волги». Ее еще некоторые знатоки называют «жуковской», потому что на первых двух сериях радиатор имел вид китового уса, а на той, что принадлежала отцу, -  решетка выглядела однобалочной,  и на ней  красовалось то, что назвали «маршальской звездой».  Словом, его машину вполне можно было отнести к категории «шикарных». Уделяю этому время, потому что  был период в моей жизни, когда я увлекался легковыми автомашинами, и началось это увлечения в ранней молодости. С годами это увлечение приостыло, но сказать, что к настоящему моменту испарилось вовсе – нет, не могу.  Это как первая влюбленность: она оставляет след, который сохраняется навсегда.
В каждое свое появление на даче отец затаривал багажник машины закупленной им в городе разнообразной снедью.  Хотя хозяева жили без холодильника, зато у них был глубокий вместительный погреб, которым мы также могли пользоваться. Но объем предоставляемой нам хозяевами жилплощади под продукты был довольно ограниченным.  В этот раз отец побаловал нас купленными им на кишиневском рынке разнообразными фруктами. Чего там только не было! Яблоки, груши, сливы, а больше всего было самых разных сортов  сладчайшего винограда. 
С одной стороны, приезд отца меня обрадовал, с другой – вселил тревогу. «А вдруг он сейчас мне скажет, что все, о чем я услышал от Вики, отменяется?»   Но он пока молчал, а я к нему  с какими-то  подстрекательскими вопросами не приставал. И только уже к концу  завтрака от него услышал: 
-А у нас  в эту пятницу с Виталиком экскурсия в Павловск.
-Да? – удивилась мать, и  обращаясь ко мне. -  Почему же ты молчишь?
Я не нашелся, что на это ответить.
Мать же теперь обращалась к отцу:
-А что тебе вдруг  понадобилось в Павловске?
-Служба, - лаконично ответил отец.
«Пятница. Два часа. Вокзал в Павловске».
Ночь с четверга на пятницу выдалась особенно длинной. Фактически часов с пяти я уже не спал, меня то и дело  подмывало бросить взгляд на висящие на стене на гвоздике мои ручные часы (родительский подарок за благополучную сдачу экзаменов в седьмом классе).   Я мысленно подгонял время, а оно, видимо, мне на зло, специально как будто притормаживало.
В город я прибыл на электричке   в десятом часу, отец, естественно, был уже на работе. Первым делом, сходил в парикмахерскую, я не стригся с начала лета, а на дворе уже середина августа.
-Как обычно? – спросила меня парикмахер, когда я уселся в кресло. Я уже на протяжении нескольких лет был ее постоянным клиентом. «Обычно» означало «канадку».
-Нет, - ответил я, - получше.
-Модельную? С укладкой?  – предложила парикмахер. Я согласно кивнул головой.
-Одеколончиком?- после того, как  стрижка будет закончена.
К орошению головы одеколоном у меня в то время было резко отрицательное отношение, но сейчас я изменил себе, только робко попросил:
-Немножко, пожалуйста.
Вернувшись из парикмахерской, занялся  своим гардеробом.
Повторюсь,  наша семья была обеспеченной, и одевались мы все прилично, то есть мне было из чего выбирать. Колебался недолго: я больше всего себе нравился, когда на мне был приобретенный родителями год назад  пижонский  вельветовый темно-бордовый  костюмчик финского производства.  Колебания возникли, стоит или не стоит укладывать носовой платочек в нагрудный кармашек. В сохранившемся со времени покупки  фирменном пакете до сих пор лежали лоскуток темно-бордовой материи с вшитой в нее парой изящных пуговиц и  этикетка. На этикетке импозантный молодой человек в точно таком же, как у меня костюме, с уголком белоснежного платочка, высовывающимся из кармашка на груди. В конце концов, от платочка я отказался («Я же не в театр собрался»), и приступил к выбору обуви. Надел  темно-коричневые остроносые ботинки. Кажется, фирмы «Батя». Их недостатком было то, что они поджимали мою ногу в подъеме, отчего я избегал их надевать, зато они были на высоком каблуке, благодаря чему я мог не комплексовать, когда, допустим, стану плечом к плечу с Викой, даже буду выглядеть ее чуточку повыше.
На железнодорожный вокзал в Павловске электричка доставила меня почти на час раньше указанных Викой двух часов.   Я зашел за угол, потому что обратил внимание на стрелку с надписью «Туалет», и заметил, видимо, нелегально торгующую цветами из собственного палисадника старушку  («нелегально» потому что она тревожно  озиралась по сторонам).
-Молодой человек! Молодой человек! – громко зашептала при виде меня. – Купите для  своей зазнобы! Почти задаром отдам!
Мною опять овладели сомнения, но старушка была настойчива,  и деньги, которые она просила за свой букет (то была безвкусно подобранная смесь, от флоксов до гладиолуса; словом, с бору по сосенке, или, наверное, будет точнее, с клумбы по цветочку) были действительно  небольшими, поэтому я решился. Уже с букетом  вернулся в зал ожидания и стал с нетерпением ожидать появления Вики, поминутно  посматривая на циферблат висящих как раз напротив меня огромных вокзальных часов. 
Фактически,  то было мое первое в жизни свидание с женщиной, с девушкой. Мое сердце заранее билось,  и, я чувствовал, как мои уши горели. «Только бы она всего этого – бьющегося сердца и горящих ушей - не заметила».
Я боялся, что она опять, как в случае с телефонным звонком («Я бываю после восьми», а на деле появилась только в начале одиннадцатого) обманет меня, но на этот раз она оказалась верна своему слову! Я увидел ее в двери залы в самом начале третьего.
-Ух ты! – когда увидела меня сидящим на скамье (народу в это время в зале было немного) с букетом. – Ты это для кого? Неужели для меня? - Я смущенно опустил глаза. – Здоровско!.. Ты молодец, - это уже после того, как букет перекочует к ней в  руки.
Она сейчас выглядела приподнятой, радостной, оживленной. И еще, что я заметил, - более нарядной, чем обычно. Или это просто от того, что я до сих пор видел ее на даче, а в городе отношение к тому, что  на тебе, другое. Более требовательное, придирчивое.
-Ну, что? До того, как появится Алексей Михайлович, у нас еще достаточно времени. Он подъедет за нами через полтора часа. Я предлагаю, мы сейчас пройдем с  тобою к Павловскому дворцу, чуточку погуляем в парке… Ты уже  бывал здесь когда-нибудь? – Я ответил, что «Бывал, но так давно, что уже ничего не помню», - то была чистая правда. – Ну, вот и отлично! Я тебе все покажу и обо всем расскажу. Полутора часов нам за глаза хватит. Но прежде, чем  отправиться  в дорогу, предлагаю немного подкрепиться, а то у меня с утра ни крошки во рту.
И тут я произнес фразу, которую я уже заранее приготовил, именно на тот случай, если нам придется куда-нибудь зайти и что-то перекусить:
-Только чур платить буду я.
Да, это было у меня чем-то  вроде идеи фикс. Я где это слышал или  где-то прочел, что по правилам высокого этикета кавалер должен платить за даму, и я был уже задолго до того, как вообще всплывет тема о каком-то совместном застолье, предрасположен к тому, чтобы выдвинуть это  условие. И денежки у меня для этой цели были припасены. Вика, кажется, не сразу поняла, о чем вообще идет речь  - на пару мгновений задумалась, пристально смотря мне в лицо. Но, видимо, на нем  было написано нечто  такое… решительное, не терпящее возражения, что заставило ее пойти мне навстречу:
-Ну, если тебе так хочется…  тогда мерси, милорд. 

5.
Я был очень редким гостем в Павловске, Вика, судя по всему, -завсегдатаем.  Она предложила какое-то кафе метрах в ста  от вокзала.
Уже не помню, что именно Вика заказала из еды, из напитков - слабоалкогольный яблочный сидр.   Пока я расплачивался,  заняла приглянувшийся ей свободный столик: он стоял в некотором отдалении от остальных, у окна с видом на не очень оживленную в это время дня улицу.
-Чуточку жалею, что отфутболила тебя от нашей банды, - услышал от Вики, когда, уже рассчитавшись с буфетчицей, довольный только что свершенным мной маленьким подвигом (доказал свою взрослость, проявил свою галантность!),  прошел и занял свое место за столиком. – Испугалась, что тебе с нами будет неинтересно. И зря. Лавр Сергеевич умеет рассказывать – даже о самом скучном – так увлекательно! Он ведет у нас курс. Вообще, потомственный реставратор, а его дедушка тер краски самому Верещагину. Ты, конечно, его знаешь. Я говорю о Верещагине. Вообще, я как-то раз подумала, хотя он почти и годится мне в дедушки, я бы даже могла в него влюбиться. Я сейчас о Лавре Сергеевиче, а не о Верещагине. Если б только не эта его противная привычка курить махру!  Знаешь, что такое «махра»? Самый дешевый сорт табака. Его еще где-то продают такими вот… бумажными вонючими пачками. Его курит только деревенская беднота. Лавр же Сергеевич привык к ней еще в войну. Да, он как-то рассказывал, как ему пришлось повоевать. Ужас какой-то! Как-то хотел меня поцеловать- совершенно невинно, чем-то ему угодила, - так на меня пошла така-ая волна! Меня  буквально от него отшатнуло.
 Да, она была в своей тарелке, выглядела сама собой (вспомнилось ,как отец, когда мы стояли на пирсе, пожалел ее: «Приходится быть не собой»), то есть  вела себя самым естественным образом, не умолкала ни на секунду. Я  едва успевал следить за тем, о чем она говорит. Но меня это ничуть не раздражало. Мне это все ужасно нравилось.
-Послушай, мил человек, да ты, оказывается, пижон! – Вика только сейчас, через четверть часа после нашей встречи, как будто разглядела, какой на мне наряд.   –  Денди… И с головой у тебя что-то… Точнее, на голове… Да, припижонился. Здоровско! Мне нравится. Чесслово. Красавец. У тебя, конечно, уже есть девушка… Ну, ты меня понял. Да ладно тебе, не смущайся. А если еще нет – скоро будет. Да, будь  готов – от девушек у тебя не будет отбоя… Кстати, давно хотела у тебя спросить, - ваша фамилия… Римский…  Оттуда?
-Нет, - ответил я,  – не оттуда. Это не совсем наша фамилия.
-То есть? Что ты этим  хочешь сказать?
А я обрадовался возможности прервать свое затянувшееся молчание и рассказать нечто, что может  показаться любопытным Вике. О том, что самые первые, еще младенческие годы моего  дедушки, того, кто  умер в Семипалатинске задолго до моего появленья на свет, пришлись на лихие послереволюционные годы. Как он неизвестно в результате чего лишился так и оставшихся  ему навсегда неизвестными родителей.  Как он оказался в детдоме в Петрограде, откуда его взяла и усыновила бездетная семья. У них-то и была фамилия Римский. А откуда они взяли ее,  теперь, когда их самим давным-давно нет в живых, поди – разбери.
Вика же, после того, как я с ней объяснился,  выглядела как будто немного разочарованной. И даже, кажется, не совсем поверила моему рассказу.
- Тогда объясни мне, пожалуйста, откуда у вас обоих – и у тебя и у отца - такой… патрициев  профиль?
 Я, понятное дело,  после того, как узнал, что у меня, как и у отца,  патрициев профиль, почувствовал себя польщенным, но  объяснить, откуда он взялся, опять не смог.

6. 
-Ого! – Вика бросила взгляд на свои ручные часики. – До чего быстро летит время. До твоего папы осталось всего ничего. Будем закругляться и еще успеем немножко погулять, я покажу тебе кусочек парка. В сам дворец, пожалуй, сегодня не пойдем. Не пойдем? Оставим на  другой раз. 
Я был согласен на все, что бы Вика мне не предложила. Парк так парк. Для меня самое главное, чтобы Вика находилась где-то  рядом со мной, чтобы я слышал ее голос,  а все остальное не важно.   
-Итак, если я тебя правильно поняла, твое сердце еще не занято, - мы покинули кафе и куда-то неторопливо направились, скорее всего, в сторону парка, когда Вика опять заговорила. – А я первый раз влюбилась еще в детском саду.   Его звали Масюшей. Он был чуточку переросток. Мать русская, а отец грек. Он тоже был в папу, как и ты. Черные глаза, курчавые волосы. «О, эти черные глаза!..»…  Я, наверное, как-то… не то, чтобы призналась… а очень выразительно на него посматривала, если он   на прогулке… да, нас каждый день, если позволяла погода, выводили в какой-то… типа сада…  прошептал мне на ухо: «Хочешь, я тебе что-то покажу?» Ну, разумеется, я хотела! Мы зашли с ним вдвоем за какой-то большой куст, он расстегнул пуговки на своих штанишках, чуточку их опустил, а потом… «Смотри! Это моя писька». Я смотрю… вижу… какой-то червячок из его ширинки торчит и… «Что за червячок? Откуда он взялся?»  Мне вдруг становится так страшно!  Хотя, ну  чего, казалось бы? Не сдержалась,  закричала благим матом. Бедный Масюша остолбенел, даже свой червячок не успел убрать, а тут перепуганная воспитательница. «Что вы тут вытворяете?!»  На этом и закончилась моя первая любовь. Как ножом отрезало. Стала, наоборот, его чураться…   Ой! –  как будто внезапно что-то вспомнила. – Мы же твой шикарный букет забыли!
Да, меня только сейчас тоже осенило: Вика положила букет на сиденье стула, потом возле нас какое-то время  крутилась уборщица со своей шваброй, незанятые стулья возила по полу туда-сюда.
-Боюсь, если возвращаться, мы пропустим звонок Алексея Михайловича. Думаю, никто его не возьмет. Дождемся, а по дороге заедем и заберем.  – Я, разумеется,  не возражал, хотя, признаюсь, мне было все же чуточку за букет обидно.
-А вот еще, если я тебе со своими воспоминаниями еще не надоела… - мы продолжили наше передвижение. - Мы тогда еще жили в коммуналке,  и у нас была соседка. Баба Аня. Старенькая, ее не видно и не слышно. Но после того, как она умерла, в ее комнату заселили молодую пару. Тут-то и началось! Что ни ночь – из-за стены чего только не услышишь! Папа в стену тут-тук-тук… На какое-то время станет потише. А потом опять. Словом, ужас какой-то. Мне шел тогда седьмой год , и у меня была подруга, на пару годиков меня постарше. Я у нее и спросила, отчего они так шумят. Она мне, как смогла, объяснила. Для меня это было настолько странно, что я вначале не поверила. С этого, пожалуй, и началось мое взрослое воспитание. Не спрашиваю, на чем и как воспитывался ты. – Да, она употребила именно прошедшее время : воспитывался. Я это сразу отметил. - Потому что знаю, что ты все равно не ответишь. И правильно сделаешь.  Как хорошо, что не все люди такие же не знающие стыда и совести болтушки, как я!
Я же подумал: «Как хорошо, что есть такие не знающие стыда и совести болтушки, как она! Насколько же было бы скучнее на белом свете, если б таких как она не было!»
К этому моменту  мы подошли к высокой красивой, увенчанной шишечками чугунной ограде, в глубине, за оградой, подковой, невысокое старинное желтое здание. Купол снизу доверху скрыт как будто недавно возведенными строительными лесами.  Во дворе перед зданием на постаменте – памятник. Я догадался, что нас приветствует бывший хозяин этого дворца император всероссийский Павел I. Мы вошли в просторный, мощеный  крупной брусчаткой  двор. 
-Ты пока побудь здесь, а я забегу в мастерскую. Я уже договорилась. Твой папа, перед тем, как выехать за нами,  должен позвонить туда.  Не страдай, не переживай, я очень скоро.
Она быстро ушла, скрылась за углом здания, а я остался.
Почему я должен был переживать? Почему она решила, что я страдаю, переживаю? Может, что-то увидела на моем лице? Если и увидела, неправильно истолковала. Нет, мне было хорошо. Радостно, просто и легко. И Викины, на грани дозволенного воспоминания… Услышал бы ее сейчас какой-нибудь сухарь, может, даже возмутился бы: «Да как так можно?! Да еще с мальчиком. Это безнравственно!»  Ну, или что-то в этом роде. Для чьих-то ушей,  может, и безнравственно, а мне нравится. Это как раз то, что, я чувствую, мне сейчас особенно нужно. Чего требует и моя плоть, и моя душа.  Побольше бы таких запредельных, «на грани дозволенного»,  воспоминаний.   Жить стало бы куда интереснее.
Вдруг  я поймал себя на мысли, что мне не хочется, чтобы за нами вот-вот и приехал мой отец. Его присутствие лишит меня возможности побыть еще какое-то время с  моей «бесстыдной» наставницей наедине. Нарушит эту атмосферу полного доверия. Характер нашего общения непременно тут же изменится. Мы опять окажемся в загородке запретов, «прилично-неприлично».  И тут мне подумалось нечто совершенно «неприличное»: «Лучше, если б он  вообще… по какой-то причине… отчего-то бы взял и не приехал».
Вика же вернулась как будто немного расстроенная, я это сразу заметил.
-Твой папа задерживается… Ну, что, молодой человек приятной наружности? Заглянем в парк, как я тебе и обещала.  Но далеко отходить не будем.

7.
Напоминаю , что описываемые мною события относятся к далекому 66 году. Тогда сам Павловский дворец был в жалком состоянии, но парк был приблизительно таким же, как сейчас, в году 2017ом.
Да,  лето, но  ближе к концу, чем к началу.  Уже начавшая кое-где желтеть, а то и вовсе осыпаться листва. Прилипающие к лицу паутинки. Наиболее предусмотрительные из пернатых  уже сбиваются  в шумные стаи, чтобы в один прекрасный момент стать на крыло и улететь. Выпрыгивающие прямо нам  под ноги из  сырых мест в понизовьях любопытные до всего лягушата. А, может, уже и вполне взрослые лягушки, только показавшиеся мне лягушатами. И дующий с Балтики влажный, но несущий тепло ветерок. Не знаю, каково при этом было Вике, мы с ней впечатлениями об окружающей нас природе не делились, но мне, точно, было хорошо. Мне хотелось, чтобы это «хорошо» продолжалось и продолжалось, но тут Вика задала мне каверзный вопрос:
-Как ты сам считаешь, отец тебя любит?.. – потом, видимо, заметив мое замешательство. - Спрашиваю, потому что, мне кажется,  мой  меня  не очень.   Он по профессии  ведь тоже… не из простых. Военная косточка. И выправка у него…  пожалуй, твоему не уступит.  Но он относится ко мне куда строже… Мне показалось, между тобой и Алексеем Михайловичем какая-то даже…  идиллия… Я даже немножко завидую тебе. Вы с ним когда-нибудь ссорились?
Перед мной сразу – картинка, как отец обзывает меня «паршивым лгунишкой». Кому хочется рассказывать такое о себе? Поэтому я осторожно ответил:
-Не помню.
-Значит, не было. Такие вещи запоминаются сразу и на всю оставшуюся жизнь… Отец меня бил. Офицерским ремнем. Еще хорошо, что не бляхой.  Наставил бы мне синяков. С сестрой  никогда такого не делал… Я ему никогда этого не прощу. – Бросила взгляд на свои изящные миниатюрные, как вся она, дамские часики. -  Вернемся. Наверное, Алексей Михайлович уже в дороге.
Вернулись к  дворцу. Вика вновь оставила меня сидящим на скамеечке в одиночестве. К этому моменту погода изменилась: солнце спряталось за облаками, покрапал дождик. Я пожалел, что не взял с собой дождевик. К зонтикам я тогда относился свысока и с презрением, считая их атрибутом слабости, простительной только детям и женщинам. Вики пришлось ждать долго, я успел под дождем намокнуть. Мне бы где-нибудь спрятаться, но  не хотелось покидать скамейку, на которой сама Вика просила меня ее подождать.  А ее слово – закон, я не вправе ослушаться.
Наконец, я увидел ее, выходящей через какую-то служебную дверь.  По ее поникшей голове, опущенным плечам я сразу понял, что ничего хорошего я от нее сейчас не услышу. Так и случилось.
-Мне показалось, Алексей Михайлович более пунктуальный человек… Ну что ж? Подождем еще.
Дождик к этому моменту перестал, солнце вновь выглянуло из-за тучи. Туча уходила от нас в сторону города.  Большого дождя не было, но еще подкапывало, поэтому Вика достала из сумки свой зонтик, расправила его, распорядилась, чтобы я также нашел себе местечко под тем же зонтиком. Сплоченной, таким образом, парой продолжили наше хождение вокруг да около, стараясь не удаляться от дворца. 
Однако в настроении Вики, очевидно, наступил какой-то перелом: насупилась, и уже не так разговорчива, как прежде. А я решился задать ей давно напрашивающийся у меня вопрос:
-А ты почему так коротко постриглась?
-Тебе не нравится?
-Нравится. – Хотя про себя подумал: «С волосами, может, понравилась бы еще больше».
-Я хиппую… Знаешь, что такое хиппи?
Да, мне повезло: не так давно смотрел передачу по телевизору. В ней как раз говорили про хиппи. Что это молодежь на Западе, которая против чего-то протестует. Но мы же не на Западе, мы в Советском Союзе. Против чего же протестует Вика?
Я еще только обдумывал услышанное, когда Вика обезоружила меня своим вопросом:
-Ну, и  как тебе Мопассан?
Я, естественно, растерялся.  Я читал этого «опасного»  автора украдкой, только при запертой двери,  и хранил «Жизнь» у себя под матрасом.
-Откуда ты  знаешь?
-От Алексея Михайловича.
 Моя растерянность усилилась:
-А он откуда?
-Видимо, от тети Нади.
Тетей Надей могла быть только моя мать.
-Ты дурачок, Виталик, - продолжала, как ни в чем ни бывало, доканчивать меня,  –  если рассчитывал, что про то никто не узнает. Тайное всегда, запомни – рано или поздно – становится явным. Да ладно тебе, три к носу, ничего страшного. Как видишь, тебя никто за это не убивает. Только ты плохого писателя себе нашел.
-Разве Мопассан плохой писатель?
-Как писатель, может, и нет, а вот как человек… Он боялся женщин и от того их  презирал. Да, так часто бывает: презираешь, кого боишься.
Во мне возникло желание заступиться за бедного Мопассана:
-Жанну он не презирал.
-Жанна это кто?
-Женщина, о которой он пишет.
-А-а… Ну, да…  Но Жанна  это исключение. Знаешь, кто был  прототипом этой Жанны? Его собственная мать. Собственную мать могут презирать только подонки, а подонком он, конечно, не был. Сумасшедшим – да. Да ладно, чего мы, в самом деле, привязалась к этому  Мопассану? Нравится? Читай себе на здоровье. И прятаться ни от кого не надо.  – Кажется, разрешила, сделала доброе дело, но выражение лица у Вики прямо в эту минуту было злое. – Зато о твоем отце я была гораздо лучшего мнения.
От меня не ускользнуло, что она прежде предпочитала, когда упоминала моего отца, называть его по имени-отчеству, а сейчас «о твоем отце». Во мне же пробудилось родовое, решил заступиться за отца:
-Если опаздывает, значит, ему что-то помешало. Он, если чего-то пообещал, всегда сделает.
-Как видно, ты неважно знаешь своего отца. Он не только пообещал, он поклялся… Слышишь? По-клял-ся. А клятва это святое. Если он может нарушить ее в такой мелочи, может нарушить и в чем-то большом.
Она рассуждала, как обиженный ребенок, а я – неожиданно -  почувствовал себя несправедливо уязвленным взрослым.
-Неправда. Одно не значит другое. И потом… вот увидишь… он  еще…
И в этот момент со стороны не уходящего из поля нашего зрения дворца до нашего слуха донесся чей-то крик. Он был явно обращен к нам, но ровно в этот момент подул сильный ветер, он дул от нас, Викин зонтик вздыбился. Но самое плохое заключалось не в этом, а в том,  что мы ничего из того, что нам кричали,  из-за этого ветра не разобрали.
-Не слышу-у-у!  -  прокричала, одновременно усмиряя зонтик,  Вика.- Повтори-и!
Теперь я разглядел: кричал некто, стоящий у отворенного окна сразу под крышей здания.
-… вается! – на этот раз я расслышал самый кончики фразу.
-Еще раз! – попросила Вика.
И тут ветер также резко изменил направление, теперь уже подул в нашу сторону, и мы оба довольно четко услышали:
-Твой пока никак не может! Просил передать! Извиняется! 

8.
 -Ну, и фиг с ним! – первое, что я услышал от Вики, когда уже наш глашатай скрылся из виду. – Раз так поедем   на автобусе. С меня хватит.  Или ты хочешь его еще  подождать?
Да, я хотел бы подождать. Мне стало обидно за отца. Приедет, а здесь уже никого. Но и Вику отпускать от себя не хотелось.  Да, в такой вот противоречивой позиции я оказался. В конце концов, пусть и с неохотой я потянулся вслед за Викой, сердитой, нахохленной, насупившейся. 
На остановке автобуса Вика повстречала свою знакомую. Впрочем, я ее тоже узнал. Она была  одной из тех, кто приезжал последний раз в  Лисий Нос. Она тоже меня признала. Приветствовала как старого знакомого. Автобус очень скоро подкатил на посадку. Вика с ее знакомой заняли два соседних места, я уселся сразу позади них, то есть всю дорогу передо мной маячили  только их покачивающиеся в такт движения автобуса затылки. Уже после того, как автобус тронулся, я вспомнил про «позабытый и позаброшенный» букет. Еще одна капля дегтя в бочку с медом. Но… что же теперь делать? Ходу назад уже не было. И стрелку часов назад уже не отодвинуть.      
Сидящие впереди меня Вика и ее знакомая  о чем-то оживленно весь путь от Павловска до города  проговорили, я, естественно, даже если бы очень сильно этого захотел, их разговора не слышал. Уже примирившись с несчастьем, выпавшим на долю моего – первого в жизни, подаренного девушке – букета, постепенно погрузился в хорошее, приятное, только что мною пережитое. В наши  посиделки в кафе, наши пересуды в  парке. Как Вика беззаботно посвящала меня в свои детские потаённые истории. Как то откровенно, то  исподволь, по разному,  внушала, подсказывала, подначивала, как мне следует ухаживать за девушками.  Как лучше обратить на себя их внимание. Да, было и такое! Я ведь далеко не обо всем здесь вам написал.  Иначе получилось бы очень длинно. И наша маленькая дискуссия насчет Мопассана мне припомнилась. Кажется, единственное, в чем наши мнения с Викой разошлись. То есть уже совсем близко к финалу. Но больше всего отчего-то моя мысль крутилась  вокруг одного словечка, которое донеслось до моих ушей, а произносилось оно  тем, кто  стоял у окна: «Твой!»  Да, я едва ли мог ошибиться, в этот момент слышимость, благодаря порыву ветра, была очень хорошей:  «Твой!  Просил передать!»   Меня это местоимение…  второе лицо, единственное число… определенно насторожило. Но углубляться в него, делать на основании одного слова  какие-то далеко идущие выводы мне также не хотелось… Боязно.
Мы все вышли из автобуса напротив метро «Московская». Только было собрались смешаться с  общим людским  ручейком, исчезающим за дверями метро, как я услышал очень знакомый голос, он явно принадлежал моему отцу:
-Подождите!
Мы – кажется, оба, и я и Вика, одновременно, -  остановились, обернулись на голос. Да, это был он! Спешащий нам наперерез отец.
-Уф! Вот это удача! Еще б чуть-чуть и не успел. Садитесь ко мне.
«Как это так? – промелькнуло в моей голове. – Как он догадался, что мы приедем автобусом? И что выйдем из него именно здесь, у метро «Московская». А могли бы и у  «Парка Победы». Его конечная остановка там.  Но он как будто был где-то близко,  рядом с нами и подслушивал все наши переговоры».  Но на этом мои вопросы и моё изумление не закончились. Пока меня поразил только отец. Но тут настал и черед  Вики. Ее сюрприз оказался для меня не менее поразительным. Кажется, он поразил не только меня, но и отца.
-Вы бесчестный человек, Алексей Михайлович!  -  вот чем она и меня и отца при этом сразила.  – Это называется «двуличие». Вы говорите одно, а делаете другое. Это неблагородно с вашей стороны. Это так не похоже на то, каким вы себя представляете! Я вас отлично поняла. Вы двуликий Янус, а я не люблю таких. Я никуда не собираюсь дальше с вами ехать. И вообще.
-Подождите, подождите, - пробормотал отец. Вид у него сейчас был жалкий. Я его раньше никогда таким – потерянным - не видел. – Это уж слишком. Я, честное слово, раньше никак не мог…
-Ничего не хочу больше от вас слышать!- Вика была действительно сейчас взбешена –  ее глаза метали молнии. Она, кажется, не допускала ни малейшей мысли, что может отца простить.
-Напрасно, - отец же как будто справился с охватившим его первые несколько мгновений замешательством. Теперь он пытался что-то вразумить Вике. – Нельзя же так… впопыхах… сгоряча, даже совсем не выслушав. Тем более, что я готов еще и еще раз перед вами извиниться.
Мы уже привлекли чужое внимание. Прежде всего, от того, что стояли на пути порывающейся к  входу в метро, становящейся, кажется, с каждой секундой  все более плотной, насыщенной людской толпы. Во-вторых, от того, что это отец говорил тихим голосом, его почти не слышно, зато Вика,  без руля и без ветрил, уже совсем не сдерживала себя, произносила свои обвинения  громким голосом, так что многие из людского потока  уже оглядывались. Не только на нее, но и всех нас. «Всех» значит троих. Викина знакомая давно предпочла от нас отдалиться, так словно мы  таким своим бесшабашным поведением компрометировали ее.
- Все, господа хорошие, - продолжала бушевать Вика, а своими «господа хорошие» еще давала знать, что ее сейчас бесит не только отец, но и я, за компанию с ним. – Я  познала вашу истинную цену. На этом все. Спасибо, что уделили мне ваше августейшее внимание.  Всего вам наилучшего, а я пошла.
И она, действительно, решительно обернулась к нам спиной и исчезла, увлекаемая общим потоком. Отец проводил ее – как мне показалось, скорее, сочувствующим, даже, может, виноватым – да, я допускаю даже такое, - взглядом.
-Она –случайно - ничего не пила? – спросил, когда мы  уселись в машине. 
-Пила.
-Что именно?
-Н-не помню.
Я действительно забыл.
-Вспомни.
-Яблочный сидр!
У меня это получилось даже с каким-то вызовом. Я сейчас испытал необходимость стать на защиту Викиных чести и достоинства. Отец заподозрил ее в чем-то нехорошем, а она, по тому, что я о ней к этой минуте знал, была абсолютно чиста. Мало того, признавая всю неправоту ее обвинений, обрушенных на отца, я был  все же не прочь стать с ней сейчас в один ряд. Ну, или в одну шеренгу. «Погибать, так заодно». И все только от того, что тот же отец теперь мог подумать что-то нехорошее о ней.  Отсюда, и мое коротенькое, но емкое добавление:
-Я тоже.
Отец:
-В каком смысле?
Я:
-Я тоже пил тот же сидр.
Отец хмыкнул, но больше не проронил на эту тему ни слова. Хмурый, недовольный, молча, осторожно повел машину по очень оживленному в это время суток Московскому проспекту.
 
9.
Напоминаю, события, которые я здесь описываю, происходили в пятницу.  Субботы и воскресения, если ему ничто не мешало, отец этим летом коротал на даче. Я предполагал, что он отправится на дачу и этим вечером. Я, естественно, поеду вместе с ним. Но  еще по дороге к дому я услышал от него, что завтра ему предстоит встреча  какой-то важной персоны  в аэропорту, поэтому и на дачу он отправится завтра,  и то не раньше пяти часов вечера.
-А ты? – он спросил у меня.
Я подумал и решил, что тоже останусь. Что-то - что именно, конкретно,  этого я не знал,  - удерживало меня в городе. Может даже  тут была какая-то таинственная связь с Викой, с ее загадочным, из ряда вон выходящим, беспардонным   поведением.  К тому же… не  помню, писал ли я уже об этом…  ладно, повторюсь: с отцом один на один  мы виделись очень редко. Получалось, мы общались через голову почти всегда находящейся поблизости от нас матери, а меня уже давно подмывало желание сделать это с ним напрямую. И вот – вечер, идеальная обстановка - отец приготовил какой-то ужин из полуфабрикатных котлет с макаронами. Мы сидим за кухонным столом, и между нами никаких посредников.
Когда усаживался за стол, подумал: «Сейчас учинит допрос про Вику. Что мы с ней делали, о чем говорили, пока дожидались его». Я уже заранее сортировал, о чем можно рассказать, о чем ни в коем случае. Но ничего подобного не произошло. Вначале одни  пустяки, вроде: «Попробуй мою кухню. Надеюсь, не отравишься». Или: «Не спеши. Кто лучше жует, тот дольше живет». И лишь ближе к концу, когда я уже подумал, что хорошего разговора между нами не получится:
-Слушай, откровенно говоря, я и не заметил, как ты вырос. Извини. Текучка, черт бы ее…. Вроде бы, только вчера заливался слезами, когда я запрещал матери перекармливать тебя мороженым, и на тебе! Уже вполне зрелый… Или все-таки, объективности ради, - почти зрелый…
Той же только что упомянутой объективности ради, не помню себя заливающимся слезами из-за мороженого. Возможно, отец путал меня с сестрой. Но я не стал его поправлять. Я, слегка напрягшийся,  слушал его дальше.
-Наверное, уже обдумываешь какие-то планы на будущее… Ты серьезно думаешь, что из тебя получится настоящий, а не от слова «худо» художник?
Я вспомнил недавно полученный от пузатого Гаргантюа  лукавый совет  заняться батальной живописью и откровенно признался:
-Нет, не очень.
Отца это обрадовало.
-Это правильно. Любое творчество… живопись, музыка, литература и тому подобное… Чтобы хоть чего-то в этом добиться, нужно отказывать себе, ограничивать себя во многом. И то это еще не гарантия, что ты будешь как-то замечен и отмечен. Ты можешь быть на голову выше других, но видеть это будешь только ты. Словом, это громадный риск. Так нужно ли это тебе?
Он говорил так горячо, что во мне даже промелькнула мысль: «Он как будто говорит о себе».   Тогда я не удержался и спросил:
-А ты?
Отцу как будто это не понравилось.
-Не сравнивай меня и себя. Я рос в другое время. Передо мной были другие задачи. У тебя намного больше выбора.
Отец ушел вперед, а меня зацепило сказанное им чуть раньше:
-А что значит «другое время?».
Отец же как будто меня не услышал, он все-таки продолжал гнуть свою линию:
-Моим выбором было: «Жизнь-Смерть». У тебя: «Хуже - Лучше». Чувствуешь разницу? А «другое» это то, что ты живешь в вегетарианские времена. Мое время питалось кровью. Фигурально, разумеется, выражаясь. Ну а теперь… не жизнь, а сплошное благоухание… Хотя, конечно, ты пока этого не поймешь.
Тут отец обернулся лицом в сторону окна. Что-то его за окном привлекло. Да, я тоже увидел: только что приземлившихся на перильцах нашего  балкона, кухонное окно выходило прямо на него,  – сначала  миниатюрную голубку (я отчего-то сразу мысленно сравнил ее с Викой) , а парой секунд позже – более крупного голубя  (кто бы это мог быть? Только не я).   Как положено между влюбленными , страстно  заворковали. Отец же подошел к  подвешенной  на стене кухонной полке, взял оттуда пакетик, видимо,  с какой-то крупой. Отворив оконную створку, начал брать щепотками из пакетика и разбрасывать по залитому цементом полу балкона.
-Ну а теперь, - повторил отец, - раз уж мы затеяли этот взрослый… мужской разговор… Я предлагаю затронуть и другую тему, -  вернул пакет на полку, вернулся к столу. – Я догадываюсь, что с тобой происходит. Хочу сразу тебя успокоить, все, что сейчас с тобой происходит, это абсолютно нормально. Это, как выражаются те же самые  французы, селяви.  – «Те же самые», подумал я,  от того, что  он узнал про Мопассана. Отсюда же, и этот  разговор.   - Хочу в этом свете дать тебе несколько советов. Будь ты девочкой, функцию советчика в этом случае взяла бы на себя мать. Ты – мальчик. Это моя прямая обязанность…  О том, откуда берутся дети, я тебе, разумеется, рассказывать не стану. Ты, стопроцентно уверен, уже давно узнал об этом и без меня, я несколько о другом.
Я догадался, приблизительно о чем пойдет речь, опустил голову, чтобы не видеть лицо отца. Теперь я хорошо видел только кусочек паркета под моими ногами. Зато отлично  слышал  голос.
-Ты проходишь через очень сложный период своей жизни… Это не значит, что дальше тебе будет просто. Нет, просто не будет никогда, я это тебе гарантирую, но сейчас у тебя специфические сложности. То, с чем ты прежде никогда не сталкивался.  Физиология, мой дорогой. Мать-природа. Она может возвышать, но ей же ничего не стоит нас унизить. Да, такие вот качели. Такая… противоречивая штука. Многие  твоего возраста и в твоем положении теряют голову,   совершают  черт знает что, и даже, если это сходит им с рук,  потом, когда становятся окончательно взрослыми, вспоминают со стыдом. Я хочу предостеречь тебя. Предложить невинный способ, как избежать этих ошибок.  У него , этого способа, несколько названий, я бы назвал это… самоудовлетворением.  Ты, наверное, догадываешься, о чем я говорю… - Да, отец прав: я догадался и поэтому опустил голову еще ниже, думая при этом: «Лучше, если бы он про это не говорил». – То, к чему принуждает тебя природа, - штука абсолютно естественная. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что процентов девяносто мальчиков делают это… Тайком. Хотя далеко не все признаются. При этом – пусть и  не все -  многие испытывают  чувство вины. Им кажется, они совершают преступление. Так вот. Послушай, что я тебе скажу. В этом нет… повторяю, нет ни-ка-кого преступленья. Это также нормально, как есть и пить. А если и есть какое-то преступление – запомни:  виновен не ты.  Виновна та же самая сотворившая нас Природа. Это она сделала нас такими… уязвимыми. Поэтому и все претензии только к ней.
Видимо, парочка голубей собрала все, что им выбросил на балкон отец. Теперь они взгромоздились  на карнизе,  мешая друг другу. Стали бить клювами о стекло, требуя добавки.  Отец вышел из-за стола, подошел к окну, заставив этим голубей слететь с карниза на перильце балкона, затворил оконную створку.
-Извини, если я доставил тебе какое-то неудобство, но мне нужно было выполнить свой долг. Но это еще не все… - вновь вернулся к столу. – Мы затронули только что … скажем так, нижнюю часть проблемы. Есть верхняя… Может, я превышаю  этим мои… отцовские полномочия…и все же мне хочется, чтобы ты понял… Для меня не секрет, что ты увлекся… нашей знакомой по даче… Я отлично тебя понимаю. Этот человек…  Она достойна того, чтобы ей увлечься… Она искренна… открыта… и поэтому… особенно  уязвима… - сказал и надолго умолк. Теперь настал его черед опустить голову. Так, молча, с опущенной головой, просидел, пожалуй, с минуту, но, когда к нему вернулось желание говорить, я от него услышал. – Впрочем, это уже не мое дело. Мы начали с того, что ты уже почти взрослый. Думай, решай, поступай, как ты считаешь должным сам.
На этом наш с ним разговор тогда не закончился. Мы еще поговорили, но уже о каких-то пустяках. В частности, что нас ждет на следующий день и в какое время нам лучше отправиться на дачу.
Какие бы внутренние неудобства не доставили мне, видимо, заранее обдуманные поучения, наставления отца, я благодарен ему  за этот откровенный, совсем «взрослый» разговор. Конечно, я был тогда еще недостаточно взрослым, чтобы оценить и понять все, что было отцом в тот вечер сказано – это касалось и времени, того, что выпало  на долю как отца, так и меня, и играющей с нами в такие коварные игры матушки-природы. Касалось это  и  лишь чуточку затронутой, не развитой, оставленной на мое собственное усмотрение  и попечение  особенно опасной «верхней» темы.  Да, стопроцентно не понял, не оценил,  но этот разговор никогда не уходил из моей памяти.  Я – мысленно, по мере того, как  рос и развивался, - доставал его из кладовой своей памяти. Вспоминая, анализировал. Чуть ли не каждый раз, приходя к какому-то иному выводу.

10.
В ночь с пятницы на субботу наступило ненастье: температура резко упала, небо застлали тучи, полил дождь. Это сказалось и на работе аэропорта. Дозвонившийся до дома отец передал мне, что он задерживается и непонятно, когда мы сможем теперь выехать в Лисий Нос.  Я принял самостоятельное решение (карт-бланш на это был выдан мне в том же телефонном разговоре отцом): не стал его дожидаться.  Отправился на дачу электричкой.  И, как потом оказалось,  правильно сделал: отец появится на даче лишь в начале десятого вечера.   Я же, несмотря на плохую погоду, спешил на дачу от того, что … Ну, да, вы всё  уже поняли: мне не терпелось повидать Вику.  Да, у меня была маленькая  надежда на то, что она там будет (оставаясь в городе, я начисто лишал себя этой надежды).     Не тут-то было! Нас встретили  соскучившиеся по нам мать и Оля. Вскоре к общей группе приветствующих наше возвращение присоединились и тетя Вера  с ее дочерью, но Вики среди встречающих, к моему горькому сожалению,  не было.
На следующее утро, уже после завтрака, я узнал, что мать с отцом решили, пока не восстановится хорошая погода, пожить в городе. Видимо, когда я узнал эту новость, что-то произошло с моим лицом, а от матери это не ускользнуло:
-Если тебе отчего-то не хочется, ради Бога, - никто тебя неволить не будет. Оставайся за хозяина.
Ожидаемой была и реакция отца. Он вообще редко вмешивался в нашу повседневную жизнь, здесь  обычно балом правила мать, он с нею почти всегда и во всем соглашался. Не стал возражать и сейчас. К тому же, скорее всего, он  догадывался, чем вызвано мое желание остаться на даче в такую погоду, когда хороший хозяин и собаку  за дверь не выгонит: я поймал, как мне показалось, его брошенный в мою сторону сочувственный взгляд. Это уже потом, когда они уедут, когда у меня будет много времени подумать о том, о сем, ко мне подкрадется мысль: «А что, если он уже что-то знает о Вике? О ее планах. О том, что она не собирается на дачу. А я буду ее ждать, как околпаченный дурак, надеясь на чудо, а его не произойдет».  Да, об этом подумал. Но это, повторяю, будет потом, когда уже не в моих силах будет что-то изменить. Когда я уже не вправе буду оставить наше жилище полностью покинутым. Хотя бы потому,  что на наших дверях не было замков. 
Перед тем, как уехать, мать  наготовила мне прорву еды, надавала кучу инструкций,  переговорила с остающейся в доме тетей Верой, скорее всего, попросила ее за мной приглядывать. В начале второго их и след простыл, тогда-то  и началось мое добровольное одиночество. 

11.
Одиночество – великая сила. Вначале – да, безусловно, угнетает, но затем постепенно излечивает и даже, если есть тому какие-то предпосылки,  возвышает. Да, наверное, не всегда и не со всеми, могу с этим согласиться, но со мною это правило действует. Причем речь идет не только о том, что сейчас. Я и о том, что со мной случится потом. Когда я буду зализывать нанесенные мне раны, найдя убежище в какой-нибудь «одиночке» (я имею в виду, конечно, не тюремный изолятор – упаси Боже! Вот чего мне в жизни посчастливилось избежать, так это заключения  в тюрьму).     Остерегаясь любых контактов не только с посторонними, но и близкими мне людьми. А то, что я испытывал  прямо сейчас, тринадцатилетним отроком, в своем добровольном уединении на даче в поселке Лисий Нос, это, по сравнению с тем, что меня, уже взрослого детину,  еще только поджидает, всего лишь, вас уверяю,  цветочки.
Сначала, когда остался у себя, в  своей мансарде один,  – да,  было трудно. Не мог мысленно отвлечься от того,  что было, совсем недавно, накануне, вчера. От того, что Вика мне сказала, как на меня посмотрела. Словом, разбирал по детально все ее поведение во время нашего последнего скандального свидания в Павловске. С  первого момента, когда она отыскала меня в зале ожидания,  вплоть до того, как накричала на остолбеневшего от изумленья отца. Искал во всем ею сказанном, сделанном какие-то потаённые смыслы. «Зачем об этом? Почему так?»   Такого сосредоточения на одной персоне, когда ты можешь думать только об одном, когда ты больше не можешь думать ни о ком и ни о чем другом… Поверьте мне, мальчиковая жизнь не сахар, как ее чаще всего показывают, - скорее, поваренная соль. Своеобразная, не такая, как у взрослых, и все-таки разъедающая раны соль. Всякое уже со мною  бывало  - обиды, ссоры, даже стычки, драки, натуральные и стыдливо скрываемые слезы, - словом, ничего хорошего, но такого, как сейчас,  прежде я  еще никогда не испытывал. Это было что-то вроде поджаривания на слабеньком огне. Своеобразная китайская пытка. Ух! До чего ж нехорошо.
 Мой мозг как будто бы воспалился и чтобы его успокоить, решил взяться за книгу. Мопассан еще был мною прочитан не до конца, но после той отповеди, которую ему дала Вика… Скорее всего, неоправданной, просто бедный Мопассан попал ей под горячую руку,  и она наговорила о нем всякой чепухи… И все равно я уже почувствовал к нему какое-то недоверие, поэтому решил перечитать уже знакомого мне Джека Лондона. «Мексиканец»… Ну, хорошо, пусть будет «Мексиканец».
Читаю: «Никто не знал его прошлого, а люди из Хунты и подавно. Он был их "маленькой загадкой", их "великим патриотом" и по-своему работал для грядущей мексиканской революции не менее рьяно, чем они». 
Прочел только один параграф и уже почувствовал – нет, даже с Джеком Лондоном, при всей моей к нему симпатии,  у меня сегодня каша не сварится. А все от того же. Вика и мексиканская революция. Что сейчас для меня ближе, важнее, роднее? Ответ напрашивается сам собой. Там, в той революции все уже холодное, давно остывшее, замурованное в историю. Здесь и сейчас  – наяву, со мной, - живая революция. Пышущая жаром, дышащая мне в лицо. Шевелящаяся, как не убитая и, следовательно, таящая в себе для меня угрозу гадюка. 
Когда уже стемнело, а я не зажигал свет, так и лежал одетым,  поверх одеяла, на своем диване,  наверх поднялась, очевидно,  встревоженная тем, что я не подаю признаков жизни, тетя Вера, деликатно постучалась в незапертую дверь и после того, как я откликнулся:
-Виталик! С тобой все в порядке?
Я однозначно ответил, что «да».
-Может, спустишься к нам? Поужинаем вместе. Посмотрим телевизор.
Я чувствовал тетиВерину заботу, я был ей благодарен за это, но спускаться, ужинать и смотреть телевизор отказался. Она, кажется, поняла, что меня лучше оставить в покое. Больше, на протяжении всего остатка вечера, меня лишней обо мне заботой не беспокоила.
Прострация продолжалась. Я лежал на спине на диване  пластом, бревном – как вам больше нравится,  -  закинув руки за голову, в полной темноте. Если б не доносившееся снизу бормотанье включенного телевизора – была б еще и абсолютная тишина… Впрочем, нет, не абсолютная. Разнообразные звуки все равно бы меня доставали. Постукивания дождевых капель о кровельное железо, чьи-то доносящиеся из-под дивана шорохи. Чтобы убедиться, кому или чему я обязан за эти шорохи, мне пришлось бы сойти с дивана, зажечь свет, стать на четвереньки, выгнуть шею, взглянуть на исподнее дивана, может, увидеть что-то неприятное. Зачем? К тому же слишком непосильная на тот момент для меня задача: подняться, опуститься. Это сколько ж надо предпринять усилий! Я предпочитал оставаться в чуточку жутковатой неизвестности…
Не помню, в какой момент это произошло, уже потерял представление, как долго я в таком полубезжизненном, амебном  состоянии находился, когда почувствовал: мое мысленное, или, лучше, наверное, в этой ситуации сказать: «мозговое» напряженное сосредоточение на Вике как будто ослабло, стало не таким неуступчивым, отползло  в сторону. Это начинало сказываться на мне прописанное мною самим лекарство: одиночество. 
И вот, постепенно,  все, что со мной недавно произошло – наша судорожная – «судорожная» с учетом того, что она совершалась не по прямой, а кругами – прогулка в окрестностях Павловского дворца, и Викина реакция на затянувшееся непоявление моего отца,  и то, каким несуразным, на грани, может даже, безумия,  было поведение  Вики, когда отец спокойно, с улыбкой, видимо, не подозревая ничего плохого, встретил нас у метро «Московская»,- словом, все-все как будто перестало казаться мне таким уж важным, значительным. Оно уже не заполняло собою все поры моего сознания. Зато передо мной начали выплывать из почти забытого… какие-то новые картины…
Вот я на детском утреннике в театре марионеток… Кажется, театр Деммени. Как я смотрю с напряжением за всем, что происходит в нескольких метрах от меня, на возвышении, которое называется «сценой». Как же я всем этим увлечен! До чего переживаю! Я не зритель, я здесь не посторонний, я равноправный участник всех этих событий. И как всегда бывает в реальной жизни, я не только не равнодушен, но и не бесстрастен, я отношу себя к какому-то лагерю. Кому-то страстно хочу помочь, от кого-то так хочется поскорее избавиться. Я бы так и сделал, то есть вмешался бы и помог, если б не сидящая рядом со мною мать. И, конечно же, еще сидящая во мне занозой стеснительность. Да, я всегда еще с детских лет был скован, я об этом, кажется, уже писал… Впрочем, это не я писал, это Вика. Это ее вроде бы упрек. Предназначавшийся  для нас обоих: меня и отца.
Но вот – зрелище закончилось, марионетки смешно откланялись, опустился занавес. В зальце зажглись огни. Зрители стали подниматься со своих мест, направились к выходам. Кто налево, кто направо. Кому что ближе. И… ощущение моей сопричастности к только что на моих глазах разворачивающимся, захватывающим мое воображение и мой дух событиям стало очень быстро таять. Рассыпаться в пух и прах. Колдовство закончилось. Довольно скоро, я еще не успел дойти до гардероба, я осознал: «Это было не со мной. Это только с ними».
Кажется, примерно, то же самое стало потихоньку происходить со мной и сейчас. Колдовские чары больше не воздействовали на меня. Отсюда: «Это не со мной, это с ними». То есть я излечился,  и в этом мне помогло одиночество. Уже исцелившийся, тем не менее, так и не нашедший в себе сил на то, чтобы  раздеться, как и прежде, еще до исцеления, возлежа поверх одеяла (если бы мать меня сейчас в таком виде застала!), только перевернулся со спины на бок – так удобнее, - я, в конце концов, благополучно заснул.
Первый сон всегда, как известно, крепок. Когда же он прервался, я не услышал стука дождевых капель о крышу. Тихо. В чем дело? Поднялся с дивана, продолжая оставаться в темноте, подошел к остекленным стенам. Бросил взгляд на окружающий мир. Точнее, мои глаза машинально потянулись к небу. Я увидел чудную картину: усеянный яркими звездами шатер. Таким – ярко-звездным – я видел распростертое надо мной небо только в цирке. Но то небо было  искусственным, нарисованным. Это же,  то, что я вижу сейчас  – самое, что ни есть настоящее! Что же произошло?
Я скоро это понял. Пока я спал, дождь прекратился, тучи разошлись. Удручающему нас двое последних суток ненастью пришел конец. Завтра будет великолепный день. Я почему-то в этом абсолютно уверен. А раз так, очень может быть, что на даче появится и Вика. И тогда… Впрочем, что заранее ломать голову над тем, ЧТО будет? Самое главное для меня сейчас не «что», а «будет». Успокоенный, пребывающий во внушенной мне кем-то уверенности, что скорая встреча с Викой предрешена, я решил продолжить сон (время: без четверти четыре).    На этот раз, как положено, разделся, юркнул под одеяло и пробудился уже только в начале одиннадцатого. Такого, чтобы я вставал такую познь, со мной не случалось уже давно.
 
12.
А потом я стал ждать. Разумеется, ЕЕ. А ее все не было. Зато лето неизбежно подходило к концу. До возобновления школьной рутины оставалось всего ничего: чуть побольше недели. И хотя погода установилась, температура днем держалась стабильно где-то у отметки  плюс двадцать,  и вообще казалось, что лето лишь на пике своей формы, если встать пораньше и пройтись по траве,  можно было, при условии, если на тебе нет обуви, обжечься холодной росой. Вечером же, с закатом солнца, в помещении, особенно на моей щелястой мансарде, становилось прохладно и начинало мечтаться о каком-нибудь тепловыделяющем устройстве типа, допустим, камелька. 
Мать вернулась на дачу без Оли. Нет, она выздоровела, но у нее, как, впрочем, и у меня,  еще были дедушка и бабушка, которые жили в Киришах. Уговорили мать, чтобы Оля пожила эту последнюю предшкольную неделю у них. Я, в преддверии неизбежного скорого расставания с дачей в Лисьем Носу, также потихоньку уже собирался к переезду, утрясал свои небольшие, то есть местного масштаба делишки. Словом, как говорится, «зачищал концы».
Вернул, например, книги в поселковую библиотеку.
-Ну, как? - не сдержав ухмылки, обратилась ко мне библиотекарь, когда я выложил перед ней обе принесенные с собой книги. – Маме понравилось?
На что я ей сухо:
-Не знаю. Я ее не спрашивал.
После библиотеки решил прогуляться на залив. Мне больше всего хотелось отыскать то место, где я в группе с Викиными однокашниками… да, наверное, их можно так назвать… тужился изобразить из себя живописца. Но, кажется, единственное, чего я при этом добился, это перепачкал красками самого себя.
 Отыскав, узнав, немного постояв, чуточку повздыхав, неторопливо, мне некуда было спешить, отправился в обратную путь-дорогу.
Лето, можно сказать, закончилось. Кто-то из моих одноклассников будет вспоминать это лето поездкой в какие-нибудь дальние края, или походами в лес по ягоды или по грибы, или просто тем, что отменно позагорал или отлежался, отоспался «до пуза», да, были среди нас и такие «одноклеточные кореша», которым больше вспомнить будет не о чем. Мое же промелькнувшее мимо меня так стремительно лето будет заполнено только взрослой девушкой по имени Вика. Моей внезапно, как будто на пустом месте, как будто кто-то рядом со мной чиркнул спичку, -  вспыхнувшей привязанностью к ней. Потом – томлением, жаждой общения, потребностью как можно чаще ее видеть и слышать. До чего ж редко мне это удавалось! Эпизодами. Урывками. До чего ж скупа была рука дающего! И вот – уже настало время расставаться. Еще чуть-чуть и меня на даче уже не будет. А возможность повидаться с нею в городе-муравейнике сузится вообще до размеров крохотного игольного ушка.
Я уже подходил к дому, оставалось всего ничего. Я брел, опустив голову,  Глухариной улицей, вдоль заросшей пыльными лопухами канавы, когда услышал ее голос:
-Виталик!
Ух ты! Я вскинул голову. Да, это была она, МОЯ Вика. Не призрачная: настоящая, всамделишная. Восставшая передо мной, «как Феникс из огня». Или, в другом варианте: «Как лист перед травой». Выбирайте сами, что вам больше нравится. Стоит, слегка запрокинув голову, у древней, должно быть повидавшей на своем веку еще царя Гороха, сучковатой березы.
-Сможешь помочь?
Я подхожу ближе – Вика никуда не исчезает, не растворяется, значит, мое первое, посетившее меня: «Она настоящая» - оправдалось сполна. Также запрокидываю голову. Вижу, на довольно большой высоте,  -  неловко сидящего на отходящей под каким-то углом от ствола ветке крохотного котенка.
-Конечно, смогу!
Лазание по деревьям – излюбленная мальчишеская забава. Да еще с такой благородной целью! На глазах такой девушки, как Вика! Ничего лучшего, чтобы показаться перед ней во всей красе, придумать невозможно. Да это же подарок богов!
Я сбросил с себя сандалеты, снял носки: опыт лазания по деревьям давно научил меня, что и то, и другое в этой операции лишнее.
-Только, ради бога, не упади, - еще успела напутствовать меня, в то время как я уже храбро брался за самый нижний сук, начал, поднатужившись, подтягиваться.
Довольно легко добрался до ветки, за которую уцепился котенок. Самое сложное наступило сейчас. Ветка была ненадежная, а котенка угораздило доползти, примерно, до середины. Конечно, я мог бы потрясти ветку и тогда б котенок шмякнулся о землю. Метра три  для него не такая уж и большая высота. Как-то по телевизору показывали кошку свалившуюся с балкона, кажется, десятого этажа. И ничего! Так – то оно так, но мне нужна была только чистая победа. Туше. Чтобы котенок оказался в моих руках. Только при этом условии мое достижение дотягивает до триумфа, а все остальное это суррогат.
И я тянусь за котенком одной рукой, в то время как другая рука цепляется за выступающий над моей головой прочный сук – в случае чего повисну на нем, он меня выдержит,  -  слышу, как Вика кричит мне снизу «Осторожнее! Ради бога, осторожнее!»  Котенок то ли от испуга, то ли от того, что силенок уже не хватает,  срывается с ветки, жалобно пищит, падает на  землю. Вика тут же бросается к нему, ощупывает, оглядывает, потом радостно сообщает мне:
-Живой!.. Я теперь тебе обязана, - это уже после того, как я сам спущусь на грешную землю. -  Мне надо как-то тебя отблагодарить.
И мы, уже втроем, я, Вика и котенок, теперь направились к дому.
Мне хорошо. Я почти на седьмом небе. Я вижу, что Вика исправилась. Она такая, как всегда, - а того, что было когда-то в Павловске… А, может, в действительности и не было?  Мне почудилось?  В любом случае, что было, то прошло. А кто старое вспомянет, тому глаз вон.  Окрыляет и обещанное Викой: «Как-то отблагодарить».   
Вообще-то, даже ребенком,  я отчего-то слабо переживал по поводу подарков. В отличие, допустим, от сестры. Это она обычно гадает, ждет-не дождется, когда мать (очень редко отец) преподнесет ей наполненный чем-то красиво оформленный пакет, или коробку. Сейчас, в 1966 году, когда я уже не ребенок, подарки  волнуют меня еще того меньше. Но если он будет от Вики… Это в корне меняет дело. От нее мне, действительно, хотелось бы что-то получить. Любой подарок. И прямо сейчас. Хотя при этом я понимал, что под обещанием «отблагодарить» Вика имела в виду вовсе не чем-то наполненный пакет или коробку, а что-то нематериальное. Не имеющее ни формальной стоимости, ни каких-то размеров. А это интриговало меня еще больше.
Но тут я услышал, как мать зовет меня сверху (вероятно заметила, когда мы проходили с Викой через калитку):
-Виталь! Обедать!
Разрешение подарочной интриги откладывалось.

13.
Пообедал, прошел к себе,  стал дожидаться обещанного. Прислушиваясь к тому, что происходило внизу, по достигающим мои уши  голосам догадывался, что Вика  здесь, но спуститься, показаться ей на глаза… Я не любил навязываться, и ждать мне пришлось целых два часа.
Уже стемнело: в конце августа, особенно загородом, темнеет рано. Наконец… Что-то звякнуло. Через мгновение еще раз. Я догадался, что кто-то чем-то бросается  в остекленные стены моей мансарды. Этим «кто-то» могла быть только Вика. Попробовал разглядеть – ничего не видно: тьма египетская.  Сообразил, что надо выключить свет. Только после этого убедился, что я был прав: летательные снаряды запускала именно Вика. Еще я разглядел, что она одета так,  как будто уже собралась в дорогу, и показывала мне рукою на калитку. Я догадался, что она хочет, чтобы я ее проводил. Быстренько, с бьющимся сердцем, оделся. На вопрос матери: «Ты куда?» - ограничился: «Я скоро». Кубарем скатился по лесенке. Я боялся, что Вика не станет меня долго ждать, уйдет без меня.
 Нет, она по-прежнему здесь. В одной руке полиэтиленовый пакет, в другой небольшая плетеная из ивовых побегов корзинка (очевидно, хозяйка ей одолжила), в корзинке котенок. Молча протянула мне пакет, котенка оставила у себя. Поделив таким образом поклажу на двоих, направилась к калитке, я так же, как и она, молча, покорно последовал за ней.
Я предполагал, что как только мы останемся один на один (котенок, понятное дело, не в счет), Вика тут же и приступит к выполнению взятого на себя обязательства меня отблагодарить. Я ждал от нее, разумеется, не чего-то вещественного, - нет, конечно, так низко я не опускался, но…   каких-то ласкающих мой слух  слов. Что-нибудь типа… «Ты хороший парень. На тебя всегда можно положиться».   Я же ей отвечу, как меня этому учили и как я уже проделывал в своей тринадцатилетней жизни не раз: «Не стоит благодарности. Мне это ничего не стоило».  Ну, или что-то в этом роде.  Но Вика молчала. Да, шла, не спеша, смотря себе под ноги, думая о чем-то своем, а обо мне уже как будто забыла. Насколько же она сейчас не походила на ту оживленную, подвижную, как ртуть, почти ни на секунду не умолкающую, какой она была еще пару-тройку часов назад, когда мы помогали котенку, и потом – сразу – когда всем скопом – я, Вика, тетя Вера, Наташа, - чуть ли не хороводы вокруг того же котенка водили. Какой была и какой выглядит сейчас: человека как будто подменили.
Мы преодолели уже, примерно, половину пути, до сих пор не произнесли ни слова, когда сзади нас довольно внятно громыхнуло. Я тут же догадался, в чем дело. Еще этим утром услышал по телевизору, что «ближе к вечеру в Ленинграде и пригородах ожидаются кратковременные дожди, местами переходящие в грозы».  Может, знала о прогнозе и Вика, если обошлась без сомнений, вопросов, а просто деловито спросила у меня совета:
-Переждем или побежим?
Я подумал «Переждем», но сказал «Побежим». Такое со мной случалось довольно часто. И  не только, надо сказать, в детстве или в юности, как сейчас, но и когда я стану намного старше. Если у вас хватит терпенья дочитать мои откровенья до конца,  вы в этом убедитесь. И вот  мы с Викой действительно побежали, спасаясь от настигающего нас с тыла не столько грозы, сколько дождя. Только добежали до вокзального навеса, а дождь тут как тут. Да еще какой!
Зал крохотный, в нем набилось много народу. Слышу, Вика обращается ко мне:
-Теперь моя очередь. – И, отвечая на мой заданный только глазами вопрос.- Хочу тебя угостить.
Я не сразу понял, о чем она. Через пару мгновений разобрался: хочет поквитаться со мной за наши посиделки в кафе в Павловске. Мне вовсе не хочется квитаться с Викой, для меня было бы лучше, если б она и впредь оставалась моим должником, но и возразить не посмел. Мы прошли с нею в привокзальный буфет. Здесь народу поменьше. Я уселся на стул, корзинку с котенком Вика оставила на сидении другого стола, сама прошла к буфетной стойке, вернулась с подносом. Ничего особенного: соки, пирожные. Впрочем, а что «особенное» можно было тогда приобрести в привокзальном буфете?
-Я знаю, что ты ждешь от меня, - вот что я услышал от нее уже после того, как мы с ней немножко посидели. До нашего слуха доносится голос, объявляющий о скором прибытии электрички Ленинград – Сестрорецк. –  Мой подарок. Да, я все помню. Я слов на ветер не бросаю, но прежде… И ты, и Алексей Михайлович… - мне показалось, что она волнуется. – Представляю, что он мог подумать обо мне! Какие выводы для себя сделать… Ты понимаешь, о чем я говорю. Моя дикая выходка. Я вела себя совершенно беспардонно. Не могу сама найти этому объяснение… Вероятно, у вас был какой-то разговор… Он говорил тебе что-то обо мне… Могу себе только представить!
Теперь я точно знал, видел, что она волнуется, и чтобы успокоить ее:
-Мы ничего такого про тебя не говорили.
Недоверчиво посмотрела на меня:
-Совсем, совсем ничего?
А я - честное слово! – что помню, о том не могу с ней поделиться. А что еще? Безопасное… « А-а!».  Наконец.  Осенило.
-Только спросил меня, ты пила чего-нибудь?
-Когда? – недоумевающая Вика.
-Когда мы гуляли с тобой. В Павловске.
-А что ты?
-Что – да, пила.
-Разве?.. А что я тогда пила?
-По-моему… сидр.
Еще посмотрела на меня долгим инквизиторским взглядом. Наконец, поверила, что я говорю правду, фыркнула в поднесенный ко рту кулак.
-Да… Смешно… И больше ничего?
Я же вместо того, чтобы ответить… Не мог же я приводить сейчас услышанное тогда от отца: «Она достойна, чтобы ей увлечься. Искренна, открыта, и поэтому особенно уязвима». Да, я все это отлично помнил. Слово в слово. Вместо этого я ей сказал:
-Он вот-вот на днях собирается сюда приехать. 
Встрепенулась. Видимо, ей показалось, что я еще не все сказал. Ждет продолжения. И я продолжил:
-Мне  скоро в школу, и нам пора в город. Он поможет перевезти вещи.
-Д-да… - задумалась. – Хорошо, что ты об этом сказал… Хотя я тоже думала, но еще надеялась… Так, значит, вы укатите и мы больше не увидимся.
Вот! Ее сожаление, горесть разлуки. Примерно, то, на что я и рассчитывал. Вот ее подарок. Сейчас я ей скажу : «Почему же не увидимся? Если только ты захочешь…». Но только, конечно же, подумал, произнести такое вслух… ну, кто на такое осмелится?
-Ты славный мальчик, Виталик… - она, кажется, совсем успокоилась. Все, что ей надо,  от меня узнала. Ничто ее, кажется, больше не тревожило. И вид спокойный и взор ясный. Обращенный сейчас прямо на меня.
«Сейчас, - подумалось мне, а сердце тук-тук-тук, -  услышу от нее что-нибудь потрясающе хорошее».
А она продолжает:
-Я знаю… чувствую, как ты ко мне относишься. Я все-все понимаю. Я благодарна тебе за это. Но… я не такая, какой тебе представляюсь. Я намного хуже. Я… темная. Я могу быть даже страшной. Свирепой. Не дай бог тебе меня такой увидеть. Хотя ты, конечно, сейчас этого не поймешь. Чтобы понять, тебе еще надо какое-то время пожить…  Наверное, будет лучше… и для тебя, и для меня… если мы с тобой больше не будем ни под каким видом встречаться.
«Зачем же?! Вот тебе раз!»   Мною овладевает паника. «Почему для меня это  лучше? Это хуже.  И почему ты так решила, что ты темная? Кто тебе такое сказал?»    Разумеется, это все у меня в голове, а в это же самое время металлическим голосом: «Внимание! Внимание! Приближается электричка маршрутом Сестрорецк-Финляндский вокзал. Стоянка две минуты…».             
-Все! – поднялась. – К сожаленью. Извини, но… Следующая будет только через час. 
Я проводил ее на платформу. Подождал, когда медленно, как она делает всегда, когда приближается к станции, электричка подползет и станет под посадку.
-А теперь обещанное… - Вика приблизила ко мне свое лицо. Я почувствовал на своей коже ее дыхание. С запахом… кажется, мяты. - Спасибо тебе! За то, что помог с котенком и вообще… - коснулась губами  моей сразу запылавшей щеки. – Спасибо... И не унывай. Не расстраивайся. Ты хороший и ты еще встретишь свою… настоящую. Которая, действительно, тебя стоит. С которой тебе будет хорошо. Со мной – честное слово, поверь мне, я тебя не обманываю, один  сплошной ужас.  Держись от меня подальше. 
 Через несколько минут  той, кто наполнил собою содержание всего моего уходящего лета (для школьного сочинения «Как я провел лето»), след простыл, а я остался. На опустевшей платформе. Недолго постоял, спустился с платформы по бетонным ступенькам, перебрался через железнодорожную колею по дощатым мосткам, неторопливо побрел по тропинке в сторону Глухариной улицы.
Мне было одновременно и горько, и сладко. Горько от того, что… Казалось бы, мне указали на место («Каждый сверчок знай свой шесток».)  Следовательно, мое сердце должно было бы разрываться на части. Однако… не разрывалось. Наоборот: я почувствовал, у меня за спиной даже как будто бы что-то вроде крылышек выросло. Вот вам и «сладко».
Так, в чем же тут дело? Думаю, не только и не столько в подаренном мне Викой поцелуе. Каким бы… простите за это грубое слово «сосунком» я тогда еще не был, моего даже незрелого на тот момент умишка хватало, чтобы понять: то был, скорее всего,  лишь «материнский» поощрительный, благодарный за хорошее поведение поцелуй. Ничего, как говорится, личного. А, если и не исцеляющее, то оздоровляющее для меня состояло не в этом ритуальном поцелуе, а в том,  что  разговор, выяснение отношений между нами вообще состоялись. Спало покрывало неизвестности. Было темно, стало светло. Теперь я знал, на каком я нахожусь небе. Чего я стою и чего мне надо. Я как будто вышел из тесного подземелья, со всеми его «прелестями»: сыростью, затхлостью, летучими мышами, - теперь передо мной открылся  широкий простор для мечты, для какой-то  надежды. А от того, чем эта надежда меня пугала, мне было ни капельки не страшно.   
С этой только-только вылупившейся из яйца крохотной надеждой я и ступал по травянистой, плохо утоптанной тропинке (намеренно пошел не более удобной улицей), огибая неосвещенные  зады  домов, облаиваемый, с разной степенью свирепости,  оберегающими хозяйское добро собаками.
Тогда я, естественно, ничего этого еще не понимал, все мои поступки диктовались не расшифровываемыми мною внутренними побуждениями, только сейчас… много лет спустя… только собрался написать «понимаю», спохватился: «Какое там: “понимаю” ?! С чего я взял?»  Все же, скорее, «чувствую». Чувствую, до чего ж необходима человеку надежда! Как он не может без нее. Его обманывают, - он находит оправдания для обманщика. Над ним издеваются, - ему хочется доказать себе, что ему это мерещится. Его бьют, он найдет утешенье в мысли, что могли бы и убить. И так далее и так далее. Наверное, по другому человек просто не может. Человек, поставивший на надежде крест, это уже не человек. Это уже  ближе к  трупу.
Не трупом, а человеком, незрелым, только-только осваивающим азы жизни, был и я, когда добирался до дома, спотыкаясь, оскальзываясь на жидкой грязи, еще не успевшей подсохнуть после недавно пролившегося дождя. И как нормальный здоровый человек я успокаивал, утешал себя: «Это еще не конец. Это еще не последняя наша встреча. Я еще докажу ей, что я ее достоин».
И очень скоро я окажусь прав! Но только в одном: да, это верно, это еще не конец. Я ее еще увижу, но… лучше, если б этого не было. Лучше, если б  согревающая меня на тот момент надежда вовсе не сбылась. 

14.      
Вспомнил пословицу: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж». Это ровно обо мне. Сейчас стою перед необходимостью открыть то, что никому за всю свою уже некороткую жизнь не открывал. Так и думал, что с этим умру. Унесу с собой эту тайну. Но вот черт  - только он, не иначе, - дернул меня, подтолкнул на то, чтобы я взялся за эту писанину. И, чтобы не обмануть ни себя, ни тех, кому приспичит прочесть мои откровения, я вынужден переступить через вырисовавшуюся сразу передо мной глубокую борозду… Может даже, ров… Но не бездну. До бездны я еще не дошел.
Я ведь, еще только приступая к письму, дал обязательство писать правду. Одну только правду. Ничего, кроме правды. А иначе – зачем я вообще взялся за это неблагодарное дело? Обмануть может каждый второй. Что они с большим или меньшим успехом и делают. Решиться на правду по силам одному из многих тысяч.
 Настал день нашего переезда. Накануне приехал отец. Поздно, - к этому времени  я уже лег спать. Слышал, как мать с отцом шепотом, чтобы не беспокоить меня, о чем-то переговаривались.
Я только что прокомментировал мой последний разговор с Викой, но и недавнее общение с отцом, оно также пока не давало мне покоя: то и дело всплывало в моей черепной коробке. Особенно его заключительные слова. Да, те же самые: «Она искренна. Открыта. Поэтому особенно уязвима».  Я сопоставил это с тем, что услышал от самой Вики: «Я не такая, какой ты меня себе представляешь. Я хитрая. Я темная».   Гигантская нестыковка! Словно каждый из них говорит о каком-то своем человеке. Кому и чему верить? Одно из двух: или отец ошибается, также, как и я, составил неверное представление о  Вике, или Вика зачем-то намеренно, с каким-то тайным умыслом клевещет на себя. Мне очень хотелось, чтобы правдой обернулось второе. Лучше клевета, или, в этом случае, скорее, самооговор, чем наша с отцом ошибка.
Да, об этом, о том, как трудно правильно прочесть другого человека,  я подумал еще тогда, еще желторотым юнцом, когда лежал у себя, на диване, невольно прислушиваясь к доносящемуся из комнаты говорку родителей.  Сейчас, когда я сед и из меня сыплется песок, я могу уже утверждать со всей обосновываемой моим жизненным опытом убедительностью: ни один мужчина никогда не поймет  досконально ни одну женщину. Как насчет понимания  мужчины женщиной?  Мне кажется, у женщины больше шансов разобраться, каков мужчина. Потому что ее основной инструмент – тянущаяся из глубин вечности интуиция. Этот испытанный инструмент  куда более чуток, точен. В то время как у  мужчины – возникший, в терминах вечности,  не так уж давно, необстрелянный, бредущий в полной темноте, то и дело спотыкающийся, допускающий промахи   разум.
На следующее утро, после завтрака, отец с матерью принялись за укладку и упаковку, а меня позвала на помощь хозяйка дачи. Я уже писал о ее рачительности, как она трудилась и по дому и на грядках с раннего утра до позднего вечера. О двух  томящихся в хлеву овцах. Но у нее была еще и коза. Она также ночь проводила на дворе, под крышей, в небольшой загородке, называемой «яслями», а днем паслась на какой-нибудь травке, неподалеку от дома. В отличие от покорных овец, коза была строптивой, между нею и хозяйкой то и дело вспыхивали какие-то конфликты, а у хозяйки созрел план завести от нее еще и козлят. Для этого ей нужно было познакомить ее Риту (таким было имя козы) с козлом. Козел жил где-то на другом конце поселка,  я же понадобился хозяйке, как помощник,  на тот случай, если коза, пока ее ведут, начнет вырываться. Тут-то я и смогу пригодиться.
Дом, обиталище  козла, стоял на отшибе, и выглядел уже как настоящий деревенский, с большим двором, обширной усадьбой. Когда мы еще только подходили к нему, нам навстречу вышел хозяин дома. Я его сразу признал. То был косарь, которого мы встретили, когда втроем, я, отец, Вика, плыли по разнотравью лесной поляны, упивались видом и запахом цветов, а он, стоя где-то у края поляны, вначале бил, а потом правил  косу. На этот он был без косы, но с топором в руках. Пожалуй, с топором он выглядел еще пострашнее. Едва я увидел этого человека, во мне возникло предощущенье, что меня где-то и в очень скором времени ждет встреча с чем-то нехорошим.
Но пока лишь я держал козу за рога и ничего нехорошего со мной не происходило. Хозяйка и хозяин о чем-то между собою переговорили, потом хозяйка поблагодарила меня за помощь и сказала:
-Дальше, милый, я уж как-нибудь сама. А ты возвертайся, пока родичи тебя не хватились.
«Не хватятся. Им сейчас не до меня».
Мне не хотелось возвращаться к «родичам». Неопытный во всем, в том числе и в укладке и упаковке, я им буду только мешать. А вот совершить что-то вроде прощального турне по, скорее всего, навеки покидаемому мною Лисьему Носу, пойти, куда глаза глядят… они глядели в сторону начинающегося почти сразу за «козлиным» домом (я его мысленно так прозвал) и тянущегося до залива лесочка, уже отчасти знакомого мне  по нашей общей памятной прогулке…  почему бы и нет? 
Полдень. Отличная погода. Дня три без дождей. Привокзальный рынок  кишмя кишит наперебой предлагающими свой товар грибниками. Едва ли эти грибы собраны в этом леску, настоящие грибники ходят в более дремучие леса, те, что по другую сторону железной дороги, удаляясь от поселка на многие километры. Но я же не за грибами или ягодами. Я, скорее, за воспоминаниями. За тем хорошим, добрым, светлым и… да, немножко тревожным (достаточно вспомнить учиненное отцом), что посетило меня в тот день, когда вся наша троица беззаботно, шаляй-валяй, слонялась по тому же леску. В тот день нашим вожаком была не  чужая для этих мест Вика. Сейчас я брел один, наугад, вслепую. Немножко боясь заблудиться. Но только «немножко», потому что было висящее над головой солнце, я шел ему навстречу, а я уже был «ученым», представлял, что, когда я вздумаю вернуться, его лучи должны освещать мой относительно недавно (перед Павловском) стриженый, еще не успевший зарасти  затылок.
Видит Бог, я не лгу, - я вышел на эту поляну чисто случайно. Я не думал о ней. Не искал ее. Ей Богу! Возможно, она думала обо мне. И сама вышла на меня. Сумасшедшая мысль, я согласен, но она только сейчас, пока я пишу, посетила меня. 
Хотя выглядит поляна несколько по-другому. Приблизительно, как та овца, которую я еще в самом начале моего пребывания на даче держал за рога, а хозяйка огромными ножницами состригала с нее падающее к моим ногам, извивающееся колечками руно. Вот и  поляну постригли. Точнее, постриг. Тот коренастый мужичок, который нас только что встречал, хозяин редкого для этих мест, сохранившего способность воспроизводить себе подобных козла. Да, я отчего-то вдруг стал испытывать неприязнь к этому ни в чем не виноватому человеку, заодно и к его козлу.  Разница только в том, что овцу лишили ее руна, а поляну – душистой травы и выделяющих сладкий нектар цветов. В отсутствии цветов не стало и всего живого, по своему, недоступно для нашего грубого уха,  довольно урчащего, сопящего, без устали, от зари до заката, перелетающего с цветка на цветок.   
 Зато появился довольно высокий, издающий приятный запах подвяливаемой на солнце травы стожок. Смятая, то есть пустая пачка сигарет. Приставленная к стожку лесенка, сколоченная из неошкуренных, видимо, добытых с помощью топора в том же леску жердин. Хочется вскарабкаться по ней: желание,  естественно возникающее у любого паренька тех моих лет при виде любой  лестницы. Разве в этом есть что-то запретное?
Наверху стожка, прямо по его серединке, - небольшое углубление. Значит, кто-то до меня здесь уже побывал. Мне не хочется, чтобы этот «кто-то», пока я здесь, нарушил мой покой, поэтому я поднимаю лестницу. Да, в предусмотрительности мне не откажешь. Далее я ложусь на спину, раскидываю обе руки и ноги… Словом… Да, ТО мое состояние можно вполне передать этим относительно недавно появившимся словом:  «кайф».
И так прошло, примерно, с четверть часа. Обдумываемый ласковым ветерком, пригреваемый заботливым солнцем, я даже, кажется, задремал… Меня разбудил раздавшийся, кажется, прямо над моим ухом ЕЕ голос:
-Узнаете?
Я вздрогнул. Спустя мгновение по мне как будто пробежала электрическая искра.  А теперь голос отца:
-Узнаю… Грустно.
Только сейчас, справившись с первым шоком, я догадался, что голоса доносятся снизу, от  подножия стожка.
-Почему?
-Жизнь прошла.
-Не говорите глупостей.
-Я, как эта поляна.
-Не говорите так. Ужас какой-то! Откуда в вас такое? Вы еще молоды. Вы сильный, умный, интересный. У вас интересная работа…
-Что вы знаете о моей работе?
-Вы таинственный, Алексей Михайлович. Вы загадочный. Вы даже не представляете, какой вы на самом деле. Вы неотразимый.
-А вы завораживающая сирена. Вас страшно слушать.
-Вы мне нравитесь, милый непонятный самому себе, загадочный Алексей Михайлович. И вы сами давно это осознали. Зачем же вы бежите меня? Как заяц от орла…
-Вы не понимаете?.. Вы умная, и вы все отлично понимаете.  У меня есть семья…
-Она от вас никуда не уйдет. Одно другому не помешает. Я же не хочу отнять вас, присвоить себе. Мне не надо вашей семьи. Мне ни от кого и ни с кем семьи не надо. Да, я такая… Зато я вас люблю… И я вас хочу.
-Да, но…
-Пожалуйста, не надо!
-Тем не менее. У меня есть обязанности.
-Забудьте о них хотя бы на время.
-Я муж…
-Зато я люблю вас.
-Отец. У меня дети.
-Я люблю вас. Сейчас это главное… Муж, отец… Боже мой! Я вас люблю и я вас хочу. Вы что, меня совсем не слышите? Люблю и хочу. Всем чертям назло… Но ведь и вы меня тоже. Я это чувствую. Я давно это почувствовала. Только  боитесь... Но вы же смелый. Вы бесшабашный. На вас только натянули эту отвратительную смирительную рубашку и вам кажется, что вы на самом деле такой. А вы другой.  Снимите же ее с себя, эту рубашку. Станьте самим собой… Не получается? Подождите! Дайте! Я вам помогу…   Милый вы мой…  Дорогой вы мой, Алексей Михайлович… Алексей… Леша… Лешенька… Ну, да… Ну, так… Ну, так… Хорошо…
А потом – тишина. До моего слуха сейчас доносится только стук моего сердца. Проходит минута… другая… третья… И вдруг эту заколдованную тишину взрывает громкий, утробный, звериный рык. Неужели это рычит она? Но кто же еще? Действительно, не зверь же? Откуда ему тут взяться?  Да и не отец.  У него совсем другой голос. Проходит еще мгновение и - каким бы незрелым я в то время не был, -  я начинаю все понимать. От того, что понимаю, мне становится как-то тошно. И тоже хочется… ну, если и не прорычать, то прокричать… Единственное, что меня от этого удерживает – страх, что я буду обнаружен и изобличен.   
 Спустя какое-то время – не длинное… может, пять, может, десять, пятнадцать минут… Они еще о чем-то между собою шептались, но так тихо, что я уже ничего не слышал, Да и не старался услышать. Так вот, спустя какое-то время они собрались и  ушли. Как они уходили – я этого не видел: я не смел пошевельнуться, поднять голову. Они ушли, скрылись, а  я остался.
Я чувствовал себя несчастным, обманутым. И отцом и Викой. Может даже, больше отцом, чем Викой. В конце концов, она-то мне ничего серьезного не обещала. Все мои связанные с нею ожидания, надежды – плод моих фантазий. Другое дело – отец. Он-то… кажущийся таким сильным, спокойным, уверенным в себе. Расставляющим хитроумные капканы для шпионов (да, я таким его себе представлял).   Он не  обещал. Он взял на себя обязательство. Самим фактом своего существования, тем, что стал отцом, взвалил на себя ответственность быть нашим оплотом, защитником. Оберегать от напастей жизни – меня, сестру, мать. Быть нашим ядерным щитом. Такого рода защитником я до сих пор его себе и представлял. Но все пошло прахом, щит треснул, раскололся, как ореховая скорлупа,  только от того, что его поманила к себе какая-то… сирена. Какова же цена его обязательств перед нами…а, может, и не только перед нами…  и какова сила этой кажущейся такой хрупкой нарушительницы нашего спокойствия? Поневоле от одной мысли об этом поежишься. 
А потом с неба посыпал дождь. Не такой сильный, чтобы от него бежать без оглядки, но и не такой слабый, чтобы терпеть его до бесконечности. Я сполз со стожка и застыл, поникнув головой, не зная, как мне жить дальше. Возвращаться в дом, в котором я обречен увидеть, столкнуться с тем, кого я до сих пор ценил, уважал, которым я гордился, и который только что  нас всех, получается,  предал? Да по одному моему лицу догадаются, что со мной творится что-то неладное, начнут приставать… а я вдруг не выдержу и… разревусь. А потом обо  всем расскажу.
К этому моменту дождь прекратился, солнце вышло из-за облаков. Мне на плечо приземлилась изумрудной расцветки бабочка. Может, как раз та самая, которая уже побывала, кажется, ровно на том же моем плече  в ту нашу лучезарную прогулку. Хотя, пожалуй, нет. Век бабочек короток. Та уже, скорее всего, умерла. Это ее потомство. Или просто близкая родственница. Я подумал: «Может, и мне лучше умереть?»  «Лучше» по сравнению с тем, чтобы вернуться туда, где меня поджидают такие испытания. «Лучше» потому что это освободит меня от маячащей сейчас передо мной необходимости  бесконечно притворяться. А если не притворяться значит говорить в лицо жестокую правду. И то и другое нехорошо. «Лучше» от того, что тем самым я смогу не только избежать собственных мучений от незнания, как мне дальше быть в этом мире, но заодно и… да,  все-таки отомстить Вике.  За то, что предпочла мне моего отца. Я заставлю ее пожалеть и раскаяться.
Бабочке, видимо, надоело сидеть на моем плече. Ее еще ждали какие-то неотложные дела. Я тоже отправился в дорогу, подталкиваемый желанием подвести черту под своей жизнью.
Испытавший какую-то серьезную обиду и пожелавший отправиться на тот свет юнец – не такое уж и редкое явление. Другое дело: у юнца меньше, чем у взрослого,  возможностей привести в исполнение вынесенный самому себе приговор. Пока не представлял, что мне теперь делать, и я. Просто брел, как неприкаянный, куда глаза глядят. Они, естественно,  глядели только вперед, глаз на спине у меня не было. Не удивительно, что рано или поздно, я вышел на берег залива. Передо мной замаячил уже знакомый мне пирс. Я ступил на него и дошел до конца. Именно отсюда нырнул когда-то в воду мой отец. Долго из воды не появлялся и мы с Викой уже подумали, что он утонул. А потом оказалось, что это была его шутка, и Вика тогда рассердилась на него. Я же не сердился, я чувствовал только облегчение от одной мысли о том, что отец по-прежнему со мной… с нами… Но теперь его с нами не было, хотя он и не утонул. Я присел на корточки, таким образом, приблизив себя к воде.
Вот хоть еще и день, и солнце… правда, оно опять спряталось за набежавшее облако… вода мутная, темная, в ней ничего не разглядеть. Пожалуй, мне все-таки не заставить себя погрузиться в такую воду. Лучше, если б она была прозрачной. Чтобы в ней, как в аквариуме, резвились разноцветные рыбки. И чтобы мой глаз достигал песчаного дна, населенного ритмично покачивающимися – влево, вправо – водорослями. Устланного бликующими под пробивающимися через толщу воды солнечными лучами кораллами. Да, тогда мне было бы еще уютно лежать. Но что находится там, внизу, куда сейчас устремлены мои глаза, на что неизбежно опустится мое тело? Какие сюрпризы его там поджидают? Да и опустится ли? А что если тут есть какое-нибудь подводное течение, которое потащит меня? А потом выбросит на пустынный берег. Слетятся хищные птицы. Вороны. Они выклюют мне глаза… Останутся пустые глазницы… Нет, пожалуй, я не смогу утонуть. Не смогу утонуть, но смогу ли дальше жить?
Мне еще пришлось просидеть на пирсе около часа, пока не пришел к окончательному выводу: «Буду жить».
Я возвращался не лесом, а  узкоколейкой, так удобнее. Не доходя метров пятидесяти до того места, где, я запомнил, мне нужно было сойти с узкоколейки и идти дальше уже улочками, петляя между заборами, я поднял голову и, полуослепленный бьющими прямо в сетчатку моих глаз солнечными лучами, вначале толком  не разобрал… Показалось,  что на меня быстро надвигается  что-то типа бронепоезда. Они ведь также, кажется, передвигаются  по рельсам. Через пару мгновений опомнился. Это не бронепоезд, это мой отец. Идет широким шагом, со шпалы на шпалу,  мне навстречу.
 Моё сердце ёкнуло. Я споткнулся обо что-то, едва не упал. Стал, как вкопанный, а отец все надвигался и надвигался на меня. Как будто задался целью меня задавить. А моим единственным средством спасения было трусливое бегство. Я бы и побежал, если бы у меня были ноги. Но они куда-то пропали. Или атрофировались. Я не чувствовал их под собой. Тогда я втянул голову в плечи, зажмурился, стал дожидаться неминуемого: когда окажусь под колесами отца-бронепоезда. Он же, когда вплотную сблизился со мной… Не подмял под себя, чего я больше всего боялся, а порывисто, как будто не видел меня уже много лет,  обнял. Тесно к себе прижал. Почти одновременно  какая-то сила потащила меня к нему, я уткнулся пылающим  лицом ему в грудь. И так мы стояли, прижавшись друг к другу, какие-то несколько мгновений, а потом я услышал, как он сказал:
-Прости меня.
И я его  тут же, не задумываясь ни на секунду,  простил.
Как он догадался, что со мной происходит, что указало ему на то, где меня искать, поставило его на брошенную узкоколейку и направило его в лобовую атаку прямо на меня, - не спрашивайте меня. Так же как никогда не приставал к отцу,  такого же рода вопросами  не донимал себя сам. Чем дольше я живу на этом свете, чем больше я начинаю верить, что так было кем-то задумано свыше.   


Рецензии
Для мужчины нет ничего важнее, ратного искусство - оно синоним достойного существования!

Олег Рыбаченко   16.01.2018 11:12     Заявить о нарушении